Фантастика

Бусый бор гл 5-6

Добавлено: 31 июля 2020; Автор произведения:vasilii shein 118 просмотров



Так сложилось, что Ступинская  вотчина боярина Романа, стояло на отшибе. Ни проездной дороги, ни речного пути, ничего, кроме бескрайнего леса. Как бы сама по себе, стоит, у самой опушки березняка, светлого, веселого. За которым начинается бусая тайга, замшелая, мрачная. Никто не скажет, кто первым срубил лесину в этом диком месте  и сложил из него избу, но то, что народ жил тут издревле, знают все. Старики поговаривали, что давно, задолго до того как на Москву пошли польские паны, деревня была большой и людной. Но, по каким-то неясным причинам, угасла. И Роману, в наследство, досталась захиревшая вотчина, в полтора десятка дворов.
…Раскисшая тропа через гнилую гать ведет, которую, наверное,  еще лет сто назад, постлали через болото и все забывали починить. По скользким бревнам  уверенно прыгал плечистый мужик. Зипун распахнут, шапка, с вылинявшим синим верхом, новая, хорошая.  Сам, судя по резвости, не старый, скорее – молодой. Одной рукой поддерживает перевязь котомки, другой, ухватился за кушак, из простого лыка витый.

Средь чистого неба набежала внезапная тучка, ненадолго зарядил мелкий, нудный дождь. Мшанская топь, и без того унылая, стала еще скучнее, пузырями захлюпала среди мелких березок, да сосенок чахлых. Ни грибов, ни ягод, и зверь, этих краев не любит, избегает. По краям топи теснятся мрачные ельники.

Заметно было, что не терпелось мужику, часто вытягивал жилистую шею, высматривает, что-то потерянное, или забытое. Наконец, вздохнул: над верхушками мокрых берез, показался крест церквушки.

Мужик остановился, широко махнул по груди перстами, пошел еще быстрее.
Деревушка тянулась в одну долгую улицу, избы стояли широко и просторно. Мужик шел вдоль дворов, по узкой, заросшей белесой травой росянкой, тропе. Время уже не раннее, хозяйки давно на выпас коров и овец отправили, стряпались к обеду: из труб дымком тянуло, сизым, легким. Тихо, пасмурно и безлюдно.

Прибежали ребятишки, горластые, голопятые, глядеть на нового человека, но забоялись, внезапно убежали. Мужик усмехнулся,  пошел дальше. Кто-то окликнул его, и он обернулся на зов. От ближней избы, соломой серой крытой,  торопился старик: щуплый, с большой головой, на тонкой шее, как на нитке болтается. На ней, горшком сидит гречушник серый.

— Здрав будь, прохожий! Спаси бог, не признаю, кто ты есть. Аль заблудился, добрый молодец? Иль чем торгуешь, меняешь? А где короб твой, купец, где товар? Не уж то,  разбойники ограбили? Ух-х, беда!

Старик вопросы сыпал как горохом, подслеповато щурил выцветшие глазки, вглядывался в незнакомца. Мял жилковатыми рукам, снятый с головы, валяный из бараньей шерсти, гречушник.

— И тебе, здоровья, дед Балбош! –  прохожий залучился улыбкой. Снял шапку, степенно поклонился суетному деду. Тот, услышав свое прозвище, удивленно раскрыл рот. А парень, вдруг смешно раскорячил руки, и дурашливо запищал: — Дед Балбош, дед Балбош…не поймешь где прав, где – врешь…

— Ах ты, пересмешник!  Я тебе! – вскипел дед, но осекся, всмотрелся, и вдруг присел, хлопнул ладошками по заплатанным порткам: — Погоди…Погоди…Никак Пеструха! Ты ли это?

— Я, дедко! Я это! Вишь, вернулся…

Дед ахал изумленно, причмокивал губами, всплескивал тонкими ручками, взволновался, беспрестанно пальцами редкую  бороденку скребет. Клонил от плеча к плечу тонкую шею, болталась на ней как пришитая, похожая на большую луковицу, голова.

— Не уж то? Сподобил Господь свидеться! А мы, и ждать забыли! Как ты? Цел, невредим? А здоров то, как стал! Ишь, какой ты! Уходил с боярином один Пеструха, а возвернулся – другой! Мать, царица небесная! Где ж ты так возрос то? Только худой…и вша на тебе, кипьмя кипит…

— Вошь, дело наживное! – весело ответил Пеструха: — Войду во двор, истоплю баньку. Придет карачун, и вшам и грязи дорожной. Как изба моя, стоит?

— Стоит, куды ей деваться! Не убежала еще! Все как есть, целехонько! Только двор то, пустой! Ну, про это ты с Мироном решишь: он староста, ему и решать, как тебе дальше жить.

— Не беда, дедка Балбош! Руки есть, кости целы. Наработаем, что потеряли. Ну, дед, бывай…заходи на огонек…

— Иди,… Поспешай… Может, кого, в избе и застанешь! – многозначительно ответил ему дед, и хитро усмехнулся.

Дед остался, а Пеструха, быстро пошел к третьей от края леса избе.




Вошел во двор, огляделся: все как будто вчера, словно и не было  тяжкого года. Амбарчик, замшелая крыша погребицы, внизу чернела банёшка. Дом, присел от старости, но крепкий, врос в зеленую траву подопревшими бревнами. Под стрехой зачвиркали юркие воробьи.

— Ну, встречайте хозяина! – Пеструха низко поклонился своему дому. Горло пересохло, душило, колко царапало.

Повернул к колодцу. На заржавленной цепочке «журавля» болталась рассохшаяся бадья. Опустил ее в холодную глубину, вывернул на край пропитанного влагой, сруба. Сруб скользкий, Из щелей бадьи тонкие струйки брызнули. Непорядок. Напился, хорошо крякнул, и пошел в избу.

…К полудню распогодилось. Клубы унылых облаков угнало к Бусому бору, зацепило за острые верхушки елей. Хмурое небо разорвалось на лоскуты, в голубые разрывы падало жаркое солнце. Напитая до краю земля исходила лишней влагой, белесыми струйками душного пара. На травах быстро просыхали, вспыхивали и гасли,  радужные росные россыпи.

…Каменка в баньке уже прогорала. Пеструха плеснул в большую лохань последнюю бадейку воды, прокинул ковшом на закоптелые валуны. Выпустил паром едкий угар, и закрыл дощечкой волоковое оконце. Сбросил  одежонку, взобрался на самый верх полка, и долго хлестался старым, пожелтевшим веником.

Потом, распаренный, умиротворенный, смирно сидел в предбаннике, поглядывал на чистую рубаху и порты. Когда он вошел в избу, то сильно удивился. Вместо ожидаемой плесени, пыли и мышиной вони,  увидел прибранную горницу, чистые тряпицы на лавке и столе. В ларе лежала его простиранная одежда, и мелкие вещи.
Сердце Пеструхи гулко ухнуло. Неужели, его кто то помнит, не забыл, за полный год затянувшегося возвращения. От такой догадки, у него даже ослабели ноги, и сладко заныло под ложечкой… 

…Пеструха, в Ступино считался пришлым. Он и сам не помнил, как, и откуда, его, еще совсем маленького, вывез в свою вотчину Березнягу старый боярин Василий, отец Романа. Много позже ему говорили, что тот подобрал его в дороге, проезжая через побитую черным мором деревню. В тот год чума косила народ по всей Руси, а вот до далекого севера не дошла, не смогла пробиться через леса и болота.

Пеструша остался при самом боярине: проворный и смышленый, ловко справлялся с любой работой. Но больше всего его манили лес и охота. Заметив это, старый боярин приставил его к псарне, и Пеструха много лет сопровождал хозяина на охоте, и других забавах. Но когда тот помер, случилась беда: издохла лучшая сука из своры. Молодой боярин Роман разъярился, высек Пеструху, и в сердцах отправил его на проживание в лесное Ступино.

Только,  Пеструха не унывал. Зла на Романа не таил. Подумаешь, высекли! Было за что, сам виноват. Весело смотрел на мир разноцветными глазами: один карий, другой – зеленый. За эту особенность он и получил свое прозвище. Староста Мирон заселил его в опустевшую избенку, пытался пристроить парня к пашне, но из этого ничего не вышло: Пеструху безудержно манил лес.

И Мирон, махнув рукой, отпустил его на вольную охоту. Пеструха быстро сдружился с таким как он сам, страстным охотником, Чудином, много старшим его мужиком бобылем. Вместе они надолго уходили в лес, били проворную белку, ловили рудых куниц. Подстерегали на ручьях, стремительных, как перекатная вода, выдр. Добирались до дальних озер, где толстые хлопотуны бобры перегораживали ручьи плотинами, строили свои хатки.

Молодой боярин был доволен, сбывал меха за немалые деньги, и совсем освободил Пеструху от оброка и барщины.


…Пеструха прошел и избу. Распустил горловину заплечного мешка. Вынул кусок пожелтевшей солонины, завернутый в тряпицу хлеб. Нарезал крупными кусками. Ел долго и жадно. Насытившись, снова вернулся к заплечнице, достал из нее длинный сверток.

 Бережно развернул промасленную дерюгу. На ладонь лег тяжелый пистолет. Матово поблескивала серебреная отделка круто изогнутой рукояти. Граненый ствол плотно вгнездился в ложе орехового дерева. Пеструха обласкал оружие взглядом, взвел курок, нажал на спуск. Сухо клацнуло бойком по кремню, выбило змейку желтой искры. Парень удовлетворенно крякнул, зашарил глазами по горнице. Подошел к божнице, и спрятал за иконой свое сокровище.

Это было все, с чем он вернулся из затянувшегося похода, пистолет, и еще горстка монет, в которой меди больше чем серебра.

На крыльце громко затопали ногами. Пеструха поставил иконку на место, обернулся к двери. Сгибаясь под низкой дверью, вошел толстый, низкорослый мужик с рыжей, лохматой бородой. Из-за его плеча выглядывал дед Балбош.

— Те-те-те! Ну, здравствуй, ратник! – неожиданно тонким, бабьим голосом запел гость, задрал картошку носа, цепко облапил длинными руками хозяина дома. Уколол бородой щеки парня, смачно расцеловал: по обычаю, трижды…

— Уж и не чаяли, видеть тебя! – радостный  бородач охлопывал Пеструху по спине и плечам. Смотрел любовно, ласково. На лице разлилось благостное умиление, но черные глаза колко буровили бывшего вояку: — Слышу, бежит Балбош, шумит про тебя. Я даже не поверил…

— Сподобил господь такое чудо! – зачастил счастливый дед: — Уже почти год, как ушел с боярином, и пропал. Не иначе как пресвятая мать заступница тебя ведет…Война не тетка, щей не даст. А ты, вон как, извернулся, и живой и ладный.

— И ты, будь здрав, дядька Мирон! – Пеструха покосился на болтливого деда, поклонился старосте: — Я и сам, не думал что вернусь. Всякое, в пути было. Лиха натерпелся – не передать, однако не согнулся. Только и выжил, думкой о вас, о доме.

— Так – так! – кивнул Мирон, плотно усаживаясь на скамье: — Поход не шутка. Говорят, много народу в нем сгинуло…Тыщщи великие.

Староста напрямую не спрашивал Пеструху о его мытарствах, но жесткий взгляд не ослабевал, требовал пояснений. Парень невольно повел плечами, ссутулился.

— Ты, дядька Мирон, не думай! За меня тебе ответ не держать! Не тать я, и не вор. Домой, через всю Расею, честно шел, не прятался. А боярин Роман, дома он? Жив ли?

— Что ты, что ты, милый! – деланно изумился староста: — И в мысли не было о тебе плохое думать! А боярин, слава богу – жив. В прошлом году, уже по полному морозу вернулся. А ратники, что с вами ушли, сгинули. Вот так.

— Знаю! – угрюмо кивнул Пеструха: — Видел я, как побили их татары стрелами. Сначала Семку, прямо под сосок. Потом Первушку…А там, и Дёмка пал…

— Вон оно, к-к-хак! – выдохнул староста, и выпучил глаза на притихшего деда: — А ты, стало быть, спасся. Тяжко было?

Пеструха опустил голову. Скреб ногтем чисто скобленую доску стола. Сшиб щелчком пробежавшего за крошкой таракана.

— Благодарствую, что двор сохранили! – он внезапно сменил тему: — Иду дорогой, и думаю: что тут, как тут? Может, и вертаться некуда.

— А как же! – староста важно погладил бороду, гордо задрал лысоватую голову: — Как было обещано, так и вышло, присматривали.

— Э-э! Тут больше Дуняшкина забота, чем обчества! – встрял дед Балбош: — Все она, родимая. Приходила, убиралась. Сама шла, никто ее не неволил.

Внутри у Пеструхи захолонуло. Даже коленки ослабели, как после ковша коварной медовухи, которую мастерски варит дед Балбош. Но он не подал виду, хотя был несказанно рад тому, о чем проговорился болтливый дедок. Ему очень хотелось расспросить про Дуняшу, но сдержался.

— Так говоришь, ты один, из наших, выжил? – Мирон требовательно вернул назад нужный ему разговор.

Парень кивнул. Но ответить не успел. Послышалось шлепанье босых ног. Дверь распахнулась.

— Батя, идем скорее! Меня мамка послала! – закричал мелкий, конопатый паренек. Перевел дух, шмыгнул обгорелым на солнце носом, и резко выпалил, как стрельнул из пищали: — Боярин едет! Уже гать перебрели…

— Ах ты, пострел! – задохнулся староста: — Что же сразу не сказал?

Он резво поднялся, подхватил шапку, и, не прощаясь с Пеструхой, быстро понес грузное туловище к выходу. Дед Балбош кинул на хозяина  виноватый взгляд, развел руками, и засеменил вслед за старостой.


Глава 6.

    В эти дни, Лютый не стал далеко уходить. Кружил рядом, как демон ночи. Близость людей приятно возбуждала его чувства, властно притягивала к ним. Он лежал на опушке березняка, чутко ловил запахи и звуки. Гулко шумели вершины деревьев, трепетали под легким ветерком. Меж них пробивался свет, пятнал траву, прошлогодние листья. Отливал искорками в спелой костянике. Высокие папоротники хранили приятную прохладу.

Но волчице не нравилось то, что делал Лютый. Она тихонько скулила, мяла носом жесткий бок друга.

«Уйдем! Опасно!» сказала она, отползая в сторону. Но Лютый не ответил. Волчица больно куснула его. Зверь зарычал, обернулся к подруге, угрожающе обнажил клыки.
Серая обиделась, покорно прижала уши, легла рядом. Свернулась клубочком, сунула нос в пушистый хвост. Но внезапно насторожилась, прислушалась к ветерку: он принес ей приглушенные расстоянием голоса людей, запах горячего конского пота. Послышался лай собак.

«Люди. Много, Уходим!» — объявила она, но Лютый не обратил на нее внимания. Он задолго до нее, учуял приближение людей и коней, и даже, мысленно прикинул их количество: права подруга, выходило – что их много! Но кто они, и что привело их в эту глухую деревню? Лютый не мог уйти, не разобравшись в этом.

Черные зрачки бесстрастно смотрели из под тяжелых дуг надбровий. Короткие уши нервно вздрагивали. Из чахлого леска, со стороны болота, визгливой сворой выкатились разномастные псы. За ними скакали всадники. Вслед им тарахтела, подпрыгивала на корневищах деревьев, запряженная парой коней телега.

Пестрая толпа втянулась в деревню, зашумели, загомонили. Волчица занервничала: «Пришли! За нами! Убивать!», скорбно сказала она, судорожно зевнула, печально, с укором, взглянула на Лютого.

Лютый злобно огрызнулся. Он и сам, уже не раз пожалел о своей несдержанности. Его любопытство послужило причиной гибели человека, валившего сосны. Но это вышло случайно. А с детенышами, получилось глупо:  не нужно было убивать их так близко от Бусого бора, в котором вывела потомство его стая. Что если люди догадаются связать эти два случая в один? Нет! Это невозможно! Как невозможно и то, что ему нельзя признаться в своих сомнениях: стая должна знать, что он их вожак, и ничего не делает напрасно. И он не имеет в их глазах права на ошибку.
Он пристально смотрел вперед. «Остаемся!», коротко сказал он, и волчица снова, покорно улеглась рядом с ним.

***************

Во дворе старосты тесно. Суетятся мужики, перед боярином выслуживаются, преданность показывают. Шныряет ребятня, все им интересно… У плетня грудились любопытные женщины. Смотрели на боярский обоз, на ярко наряженных холопов и дорогую сбрую коней. И сами, принарядились, оделись в лучшее, себя показывают, на других глядят. У амбара разлеглись звероподобные псы, бесстрашные,  бравшие в одиночку волка. Одна сука что то учуяла, рвалась в сторону ближнего березняка, душилась на жестком ремне..

…Боярин Роман сидел на лавке. Распустил пояс на атласной рубахе, сладко щурился, облизывал деревянную ложку. Только что,  выхлебал большую мису наваристой, стерляжьей ухи, и теперь, постукивал ложкой по бокам горшка, выскребал со дна рассыпчатую, щедро политую топленым коровьим маслом, гречу.

Рядом, чутко сторожа желания боярина, стоял Мирон. Смотрел преданным взором на господина, с показным смирением мял корявыми пальцами беличью шапку, заботливо подливал в его кубок янтарную медовуху. У печного зева суетилась его жена. Раскрасневшаяся от жара хозяйка ловко выхватывала из печи тяжелую сковородку, выбрасывала на  деревянное блюдо пахучие кругляки золотистых блинов, густо смазывала их гусиным пером, обмакивая его в туесок с медом.

Насытившийся боярин откинулся к тесаным бревнам стены. С сожалением оглядел стол, перевел взор на хозяина.

— Ну? – пытливо рыкнул он, завесив для строгости мохнатыми бровями черные глаза: — Что молчишь, как немощный! Обсказывай, что за страхи у вас пошли.

— Так нечего сказать, боярин! – заюлил, зарыскал взором староста: — Вот, Сергуньку к тебе, третьего дня отрядил. Он наверное, все и сказал тебе…Как есть, так и донес.

— Не виляй хвостом, как пес перед сукой! Говори сам.

Боярин сердито сопел, слушал рассказ старосты. Хмурился, прикидывал: выходило — совсем плохо.

— Дела-а! – протянул он, пошарил взором, отыскал икону, махнул по груди широким крестом: — Да-а! Сечника, конечно жаль. Не к месту мужик сгинул. И так, в людях большая нехватка, а тут еще и он, преставился. С кем будешь рожь жать? А там, глядишь, и морозы подойдут, белку, куницу бить надо. Кто в лес на промысел пойдет? Один Чудин, с внуком? Что молчишь? Или сам, с Балбошем, на зверя  выйдешь?

Роман буровил смутившегося мужика тяжелым взглядом. Ему было очень досадно, что все так неловко складывалось. Хоть и понимал, что вины от старосты здесь нет, но все же! Надо же, отвести, от сердца, саднившую занозой черноту.

Миронка переминался с ноги на ногу, сочувственно вздыхал. И вдруг, что-то вспомнив, радостно подкинул рыжую бороду.

— Те-те-те, боярин! Совсем забыл! – староста льстиво поклонился, опешившему от такого поворота, хозяину: — С радостью тебя: вернулся твой сгинувший ратник!

— Кто? Пеструх-х-а?

— Он самый! Цел и невредим!

— Откуда? Когда?

-  Утром, пришел! А что да как у него было, не знаю. Только речь завел с ним про это, а тут ты изволил наехать.

— Где он?

— В избе своей, где ж еще.

— Немедля пошли за ним! Пусть приведут!

Боярин, взволнованный нежданной новостью, встал, заходил по горнице. Половицы жалобным скрипом отзывались на его грузные шаги. Роман сплел руки за спиной, нервно шевелил поросшими черным волосом, куцыми пальцами.

— А с дьяком, как велишь быть? – прервал молчание староста.

— Ась? – не понял боярин, остановился: — Диакон, говоришь? Что, совсем плох?
Миронка горестно кивнул.

— Что ж поделать, раз Господь так рассудил! – резонно сказал Роман: — Приставь к нему какую бабу. Не гоже, оставлять одного. Чай не звери, люди…Поднимется – хорошо. Коли – нет, так на все воля божия…Жаль! Но придется ехать к владыке, другого, на место дьяка просить. Может, раздобрится, святейший, так и попа у нас поставит. Нельзя, людишкам без службы церковной оставаться: Бога забудут, избалуются…

Подошел к слюдяному окошку, наблюдал, как гулко бьется в мутное стекло зеленая муха.

— А где Чудин? Что то не видел я его во дворе?

— Ушел с внуком в лес, — коротко ответил Мирон: — Наверное, уже с неделю назад.

— Что так рано? Зверь еще только линяет! Или, невтерпеж, стало старому?

— Кто его знает: сказал что идет, и ушел. Ты сам им, с Пеструхой, на то свою волю дал! – Мирон огляделся по сторонам, приблизился к боярину, зашептал, едва не с самое ухо: — Те-те-те, боярин! Лгут  они, о чем то утаивают. Чует мое сердце, нашли новое ловище, и молчат. Откуда они таких бобров таскают? Все один в один, и мех, как серебро, с отливом. Редкий мех. Такой, и царю носить не стыдно!

— Ты это оставь, слышишь? – Роман насупился, придавил надоевшую муху пальцем: — Тебе дела нет, где они промышляют! Следи, что бы меха тайным купцам не сбывали. А все что они таят, все равно, моим будет. Верно, говорю?

— Так, батюшка! Так! – угодливо изогнулся Миронка: — А вот и ратник твой шествует. Прикажешь звать?



© Copyright: vasilii shein, 31 июля 2020

Регистрационный номер № 000286447

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий