Героика

Русы

Добавлено: 13 июля 2017; Автор произведения:Александр Чеберяк 1420 просмотров




Росла Русь, стиснутая капканом врагов. Вставала, расправляя плечи, могучая, лихая и раздробленная. Еще не было у славян единства, еще не осознали, что одного роду-племени. Как не было князя, который собрал бы в стальной кулак и повел за собой. Не было — сильного, смелого, мудрого. Пока не было — но всевидящий Бог уже дал русам надежду. И эта надежда истошно орала, дрыгая розоватыми ножками и требуя материнского молока. И звали ту надежду Святославом, и его голубые распахнутые глазенки с удивлением смотрели  на этот мир. Первый рус среди князей — он по праву рода и крови пришел в этот мир, чтобы царствовать..

  — Убить всех! — Зло прошептала Ольга своему воеводе, варягу Свенельду. Тот, хмурый, кивнул. Княгиня всея Руси вышла со своим войском против древлян. Ее дружина, спаянная и молчаливая, ждала только знака великой княгини. Ждала, зная, что тем, стоявшим напротив, пощады не будет. Ждала, готовая сорваться, лязгнув мечами, ощеревшись копьями, на ходу вякнув тетивой луков. Ждала, стройная рядами, мощная, скалистая. Ольга медлила, наслаждаясь предвкушением. Дружина подождет.

Она опять пришла мстить за убитого мужа. За Игоря, князя Киевского. Еще, еще, еще — сто раз она придет, если в душе будет гореть этот огонь, не дающий покоя и сжирающий изнутри. Только месть, сладкая вкусная месть тушила его ненадолго и приносила облегчение, словно целебный бальзам. Подлая дремучая чернь, они даже не поняли, что наделали! Ладно, она объяснит бестолковым быстро, что за смерть князя тысячи смердов затопчут конями. Боги свидетели — такое кощунство не должно повториться! Кони нетерпеливо фыркали, вспахивая копытами землю — она кивнула. Воевода Свенельд одобрительно крякнул — заждались, пора разогреться. Свенельд  дал знак, и два пеших воя ввели коня сквозь почтительно расступившийся забор ратников. Четырехлетний княжич по-взрослому был  хмур и серьезен.
  — Те наши враги? — Не отрывая взгляд от древлянского войска, спросил Святослав.
  — Да, Великий Князь! — Свенельд хмуро, с пренебрежением посмотрел на древлян, как на мух. — Сомнем, никуда не денутся. — Он сочно сплюнул, в сторону врага.
  — Воевода, копье! — Повелительно сказал мальчик. Свенельд подошел, вложил в руку копье, сжав своей ладонью тиском маленький кулачок князя.
 Святослава с конем вывели вперед. Он размахнулся. Да, тяжело копье ратника, княжич. И мальчик пожалел, что ему мало лет. Но сдюжил, сжав зубы. Но кинул — на пределе сил. Копье пролетело чуть за коня, но… Во врага. И Свенельд зычно рявкнул, помогая князю :
  — Князь почал, и нам пора.
Зашелестели ряды стальным удавом, ворочаясь, сбрасывая оцепенение.  Зашелестели — и живая волна пробежала по войску. Воины  двинулись, хлопнув щитами. И щиты  в форме сползающих капель сразу прикрыли до ног, как укутали. И копья, выщелкнув ниоткуда,  превратили дружину в ежа. Еж пошел — выпустив колючки, тускло сверкая металлом, побрякивая доспехами. Гул, гул, гул — топот ног и стук щитов. Вот и шелест натянутых луков. Вот и вжикнули первые стрелы. Пора, воевода. Свенельд поскакал к засадной дружине, время которой еще не пришло. Только расчетливый Асмуд решит, когда ударить в беззащитно-подставленный хребет древлянского сброда. Сброда, которого намного больше, и они на своей земле. Да-а-а — Свенельд задумался. Это воину думать не надо — руби да руби.
Беспокойный кивок княгини — и княжича, недовольного, увели за ряды сразу посуровевших воев. Не спеши, княжич, твое время придет. Но мальчонка не понимает и рвется в бой. Туда, где большие дядьки стреляют из луков и рубятся на мечах. Туда, где солнце играет на острие клинка. Туда, где хрип и стоны, где жар сечи и рубки, туда, к славе.  Он там, среди них. Нет — первый, по праву князя! Маленькие кулачки сжались.

  — Святослав! — Ольга погладила голову, но мальчик сердито отдернулся, сдерживая выступившие слезы. Как, как все не понимают, что он уже взрослый и сильный?
  — Великим воем будет, — промолвил седой дружинник. 
  — Еще бы! — Лицо княгини снова стало черствым, и дружинник  примолк. "Старый дурак, распустил язык" Он виновато насупился.

Святослав с пригорка смотрел, как намного большее войско древлян мяло передний центр русов, и центр прогибался. Не сдержать, не выстоять — древляне, чуя победу, кинули последние свежие силы на подмогу туда, где по колено в крови, треща и умирая, русы еще стояли. Еще...
  — Ну же! — Почти сорвалась княгиня на крик.
  — Рано! — Прохрипел Асмуд. — Рано, матушка, пусть увязнут.
И княгиня всея Руси подчинилась. Лишь бросив гневное: — Смотри, воевода!
И Асмуд выдержал вспыхнувший яростью взгляд. И ждал, кусая ус, сжимая меч в побоелевших костяшках.

Все — выгнутый центр русов сейчас лопнет. Все — победа близка, и древляне нажали. Еще миг — и русы опрокинутся, порвавшись рядами. Разлетятся на лоскуты, и древлянская рать ворвется, чтобы загрызть разломанный строй. А дальше будет не бой — избиение. Строй русов лопнул, и древляне хлынули густой рекой, раздвигая проход, вжикая мечами влево и впаво. Проход раздался. Русы уже были окружены кучками; и в эти кучки нацелены копья. Радуга мечей взлетела, чтобы добить зажатых в капкане русов.

Ольга прокусила губу, и две красных кляксы упали на гриву коня.
  — Пора! — Выдохнул Асмуд с надрывом. Рог затрубил. Под волчий рык Свенельда, в бока и тыл древлянскому войску, вылетали свежие вои. Вылетали, встречая испуганно белые лица обернувшихся древлян, и втыкали  копья в неприкрытые спины.  И бросив их в спинах древлян, выдернули мечи — булатный меч, он первый друг в ближнем бою. Да еще бевой топор — ой как ладно он проламывает шлемы, пуская с под них сочные алые струи. А как ласково шуршат булава, перед тем, как расколет череп! . 
Первые ряды древлян промялись травой, попав под каток русов. По древлянскому войску ураганом промчалась паника. Промчалась, едкая, раскачав унынием войско и сделав его уязвимым тестом. Полетела в горьких криках  осипших и обреченных, почти побежавших. Паника, хуже которой нет — и древляне пропали. Заметались, словно рысь в капкане. Куда, куда бежать, если русы клещами сжали? Если повсюду выниривает меч или ошарашивает топор? Куда — древляне спотыкались друг о друга и давили...

 Ольга хищно улыбнулась — русы вовсю пластали мечами потерявших строй и дух  воинов. Нет — уже не воев, а испуганную толпу сброда. А  окруженные кучки русов, почти забитые, полумертвые, зачуяв подмогу, вдруг ожили и слаженно всадили мечи в животы растерянным наседавшим древлянам. Свенельдова дружина шла, выпахивая полосу, навстречу своим — и летели древлянские клочья,  выплюнутые русами. Святослав с пригорка, не отрываясь, смотрел — и был там, рядом с дружиной. Шел, резал, рубил, колол. Его жадный детский разум впитывал все, запоминая. Свенельдов клин, словно нож в масле, тек сквозь остатки древлянского войска, превращая его в труху 

Ленивый глупый мир проспал первый бой мальчика. Зря… Мощный хазарский каганат, которому не было равных и которого признавала сама Византия, привычно обдирал подвластные страны и жирел, не зная, что счет его пошел на годы. Толстые хазарские купцы и менялы еще смачно зевали, задирая открытую пасть к небу, караваны еще сновали туда и обратно с изможденными потными погонщиками, — так что еще Каганат благоденствовал. Да что там говорить — только безумный мог противиться священной воле кагана, подкрепленный сто тысячной армией. И это — не считая ополчения, выставленного вмиг под плетьми на стены. А тяжелая хазарская конница одна чего стоила!!! Ее удар с разгона был страшен — и навряд ли кто устоит под всепронзающим жалом кагана, несущегося на разгоне той самой конницы. И называется она — Солнце кагана. Каганат вечен — и не найдется тот, кто осмелится дерзнуть на его священную власть. Этого просто не могло быть, как небо не может упасть на землю, поэтому каган спал безмятежным сном полубога и не знал что провел первую битву тот, кто растопчет его, разнесет на осколки — священный пророк, как же так!? За что, боги — возденут к небу ставшие нищими и вспомнившие святость купцы и менялы. Возденут, жалкие, с отрезанными русами бородами, побитые и плачущие. И скажи кому, что сами хазары станут песком в степи и рабами — засмеют, не поверят, закидают гнилыми яблоками. Что даже историкам вместе с археологами  будет не сыскать их след, потея и проклиная жару, — хазары словно уйдут в туман, будто и не было их вовсе.  Но это потом — пока же славься, Великий Каган, да продлит небо твои сиятельные деяния.
 Царица мира, Византия, сыто улыбалась, взирая на всех снисходительно сверху, не зная, что сегодня воином стал тот, кто заставит ее дрожать. Кто взмахом меча растревожит всю шаткость империи, топнув по ней, как по высохшей шкуре. Кто заставит лучшую армию мира выть от бессильной злобы и дивиться мужеству демонов-русов. И лучшие мужи-воины Византийские сломают зубы об молчаливую стену светловолосых утесов, стоящих намертво.
 Волжские булгары и греки строили города, не зная, что через пару десятков лет к ним придут сумасшедшие русы, незнакомые с жалостью и страхом. И вести их будет тот самый мальчик; и сровняет с землей их города. Спи спокойной, мир, наслаждайся, пока тигренок становится барсом...

  — Асмуд, еще! — Зычный голос княжича вывел варяга из дремоты. Меч в его руке танцевал, словно был ее продолжением. Асмуд залюбовался. Мальчишки растут, словно  грибы. Давно ли под стол ходил — а сейчас вон как искусен с клинком. Любо-дорого посмотреть, как полыхают на солнце восьмерки, будто молнии с руки княжьей.  Булатный меч — лучший, тот, что гнется, не ломаясь. Хвала Перуну, мастеров и секретов железа у Руси с избытком. " Хм, — усмехнулся с гордостью Асмуд, — учителя у него хорошие.  А княжич-то возмужал, по- волчьему ловок"
  — Хватит, княже. — Как можно строже сказал варяг. — Грамоту надобно вразуметь.
  — Нет! — Твердо ответил Святослав; и его холодные, цвета моря  глаза в упор  посмотрели в лицо наставнику. — Меч — моя грамота!
  — Нет, княже, нет. Правитель обязан знать грамоту, — увещевал Асмуд.
  — Бой — лучшая грамота воина, — упорствовал княжич.
  — Слова мужа, не отрока, — воевода Свенельд вырос будто из-под земли; и его лапа легла на плечо Святославу. — Пойдем, княже, на охоту. Из лука постреляем.
  — Да, да, да, — глаза княжича вспыхнули. — И копье покидаем.
  — А завтра, княже, — хитрый Свенельд склонил голову, — пойдем знакомиться с топором. Топор — первое оружие воина. С топором битвы выигрывали
  — Пойдем, — серьезно ответил княжич. И Свенельд смолк на полуслове — на детском лице княжича уже не впервые застыла тень князя. Решительного, упертого, жесткого. Который не шутит и рожден повелевать.
Асмуд лишь неодобрительно покачал головой. Хитрый, сильный Свенельд — вон его мальчик как любит. Знает Свенельд, как это юное сердце завоевать. Ему-то что — он воевода, не наставник. А княгиня-то спросит с Асмуда, еще как спросит.
  — Князю надобно знать грамоту, — про себя пробубнил варяг и поспешил им вслед на охоту. Не дай бог чего приключится с княжичем — княгиня с него шкуру спустит. Или разметает конями по полю — и отважный Асмуд поежился. Древляне вон, до сих пор ею пугают непослушных детей. Строга, строга матушка руси Ольга — Асмуд заторопился. Княжич взлетел на коня. Туда, навстречу ветру, сжимая древко копья. И горе тому зазевавшемуся, что окажется у него на пути. Снесет нерасторопного княжич, лишь бросив взрыв хохота за спину, в которую врос тугой лук.
Свенельд грозно кивнул бровями — и три отборных дружинника, взбивая пыль, поскакали за Святославом. Не так, чтобы близко — упрямый княжич обидится; но и недалече — мало ли что…  Да-а-а, Свенельд, жизнь летит. Летит, как стая вспугнутых галок куда-то. Вот и князь уже оперился. Скоро, совсем скоро — Свенельд это знает — князь сам поведет дружину. И такой князь дружине люб и нужен. Как нужен он князю, воевода Свенельд., и значит… Новые походы, новые битвы. Все хорошо, воевода, не тужи — нужен ты, нужен. Много дел у вас впереди. Но хитер ты, дюже хитер, воевода — и князь это скоро узнает. Это пока он верит тебе безоговорочно. Но узнает. Как знает это умный и подозрительный Асмуд. Свенельд нахмурился.... 

Святослав наряду со своей младшей дружиной держал зажатый ногами пудовый булыжник. Тяжело, тяжело — но на лице князя застыла вымученная улыбка. Терпи, княже — более старшие воины на тебя смотрят. Ведь всадник одними ногами должен на всем скаку держать коня. Делать его послушным, от этого твоя жизнь зависит. Руки-то нужны свободные — чтоб с ходу, пока несешься на вражье войско, успеть выдернуть стрелы три и послать их туда, в густое месиво впереди, и забрать одного-двоих, пока лук не станет бесполезным в тесной мясорубке. Но и тогда руки воину  нужны для меча.
  — Хватит! — Рявкнул Асмуд, и воины с облегчением гулко шлепнули о земь булыгами. Дрожь готовых лопнуть ног, кто-то с непривычки даже упал — дружных хохот матерых дружинников. Вои, передохнув, разбились на пары — и гулкие стуки топоров о щиты побежали по полю.

Копье, лук, топор, щит, булава, сулица, кистень. Со всем этим знаком был воин рус, и знаком в совершестве. И конечно же меч, с которым рус был неразлучен лет с четырех-пяти и до самой смерти. А если везло — с ним и погибал, улетая в Перуново царство. Нет, нет — не в болезни смрадной, с позором в постели, не в старости гиблой, что сушит тело и ломит кости, в бою, только в бою должен пасть воин. И хорошо бы еще, умирая, перед тем, как взглянуть на небо, в лик Перунов, развалить от плеча до пояса того, кто проткнул тебя. Чтоб душа спокойно летела в царство бесстрашных героев, чтоб не остался ходить по земле и хвастаться тот, кто убил тебя. Заглянуть в его стекленеющие глаза и спокойно расставить руки навстречу падающему к тебе небу. И сипло, чувствуя железно-кислую кровь во рту, прошептать:
  — Перун, я иду. Прими....

Мужала дружина, выпестованная варягами Свенельдом и Асмудом. Мужала, впитавшая бой викингов и тактику тюрков. Мужала, готовая к жестким рубкам. А как могло быть иначе с такими соседями? Зазеваешься — раздавят, угонят скот и тебя в рабство, затопчут пашни и память предков. Поэтому терпеливо растили дружину варяги, закаляя в мелких набегах, будто знали, что скоро грядет великое. Что скоро, совсем скоро Русь нальется соками, что бабы, отдохнув от больших войн, нарожают и вскормят горластых крепышей, и те крепыши, задорные и плечистые, захотят испытать свою удаль в дальних краях. И что скоро, совсем скоро растущей Руси станет тесно с Хазарским царством. И кому-то надо подвинуться — данники же не бесконечны. А дружину надо кормить, и жрет та дружина много. 

  — Ох, сынок, стал ты крепок! В плечах раздался. Но… Мне с тобой надо поговорить, — княгиня Ольга обняла Святослава.
  — О чем? — Князь вгляделся в лицо матери. Приехала три года назад с Византии, крестившись в новую веру. Приехала под шепот черни на площадях — Какой оттуда княгинюшка-то приедет? Мягше от веры ромейской станет, тверже ли? Народ озабоченно качал головами и расходился. Своих богов, что ли, мало? С десяток и больше — кому хочешь, тому и молись. Непонятно — пытаясь казаться мудрыми, хмурили лоб знатнейшие из мужей. Неееееет, не доведет до добра Византия да вера чудная, ромейская.
  — Надо, князь, веру принять Византийскую. А то мы все как язычники — в темноте идем. А место Руси рядом с великими державами в одном строю. Но… Без веры истинной, без единого Бога так и будем мы в серости, с краю мира. И кесарь, и короли германские — все давно Христа приняли. Все — кто просвящен и всесилен. Един у нас Бог, а не множество. — Твердо убеждала Ольга сына.
  — Всесильны? То-то помощи у нас в войны просят. — Усмехнулся Святослав. — А что же они все грызутся меж собой, коли вера одна? И чем новая вера лучше нашей, оставленной нам предками?
  — Истинная она, княже, истинная.
  — Извини, матушка, меня дружина уважать перестанет. Смеяться надо мной, князем, будет. Есть уже бог у воинов, Перун. И негоже старых богов на новых менять — чай, не одежонка, что скинуть можно и другую одеть.
Как тяжело с ним спорить! И в кого он такой? Ольга внимательно пригляделась к сыну. Год назад уже сам дружину в поход водил, вятичей примучивать. Ну да хитрые вятичи не сказали ни да, ни нет, но по их взглядам из-под косматых бровей стало ясно — не верят они в мощь Киевского князя. Так и будут платить дань Каганату, пока не заставишь их силой и кровью, разметав по полю вятских воев, признать над собой длань великого стола Киевского. Ну да ладно, вятичи подождут.

  — Княже, так надо. Для Руси. Чтоб равными всем им быть, — Ольга это сказала и поняла, что напрасно. Не убедить твердолобого сына, если решил — как отрезал.
  — Нет, матушка, нет. Я креститься не стану, и дружину не дам. Но… Кто захочет сам, по доброй воле, в новую веру пойти — супротив не скажу ничего. Я же всегда буду чтить Перуна, как бога воинов. И новых богов не приму.

И грустно стало на сердце Ольги. Родной сын, опора ее, не слушает. А без него ни воины, ни чернь — никто не пойдет в  веру Христову. Да и бояре засумневаются — погудят, погалдят, да и уйдут на капище, давать новые жертвы старым богам. Непонятно и дико все это пока для народа, старые боги привычней, роднее. Да — ломать старое тяжело. Но княгиня упорна и, покрестившись, она поняла — нет у Руси дороги иной. Ладно, вода камень точит. Стоя там, в далеком Византийском храме, где  она заглянула в пронзительный лик спасителя, Ольга увидела будущее — зачахнет Русь в своем капище. Так и будут над ней смеяться, называя варварами, так и будут презрительно кривиться, услышав, что русы кровью кормят своих богов. Она задумалась — и взгляд устремился вдаль, сквозь стены и время. Что на уме у сына, который день и ночь возится со своей дружиной и грезит о новых походах?
  — Иди, княже, иди, — она подошла и поцеловала его в лоб. Святослав развернулся и стремительно вышел.
" Торопится, все охватить хочет. Барс, чисто барс" —  печально смотря ему вслед, подумала Ольга. Все опять делать самой — дань, законы, устои. Только князь соберется, уведет дружину в походы. Это она знает точно. По его неугомонному характеру, по притаившейся в глубине его голубых глаз беспокойной энергии, что плещется буйно, словно Хазарское море.
  — И все-таки — что он надумал? — Вслух прошептала княгиня.

Князь вышел, воровато оглянулся — Не идет ли вслед матушка? — и юркнул в низкую дверь.
  — Святослав! — Взвизгнула красивая юная девушка.
  — Малуша! — Расстаял в улыбке князь, и его вечно хмурое лицо посветлело. И до чего же правда она хороша — большие синие  глаза, распахнутые удивленно, носик, чуть вздернутый, губы, влажные, пухлые. И тугая коса до пояса — всем люба князю Малуша. Да вот беда — ключница она великой княгини, просто ключница. И не пара князю — как не крути. И любились они скрытно, греховно. Князю-то что, а Малуше… Плакала девка ночами, закусив кулак, чтоб не слышали. А если княгиня прознает, и князю достанется, и ей. Хотя князю опять что — пожурит сына, и все.
  — Любонька, — Святослав гладил ей волосы и целовал.
  — Страшно мне, княже, страшно, — задышала жарко ему в лицо.
  — Со мной — и страшно? — Усмехнулся князь.
  — У тебя жена есть, и наложницы. А я кто? — Отвернулась Малуша и всхлипнула.
Ну вот — бабы все одинаковы! Все и всегда — слезы, страхи и пустое.
  — Ну-ну, — Святослав поцеловал ее в губы, точно обжег. И Малуша поплыла, забыв сразу страхи, и потаяла воском в сильных руках. И сама впилась ему в губы — до боли, аж зубы стукнулись.
  — Ночью приду, — как вор, озираясь, прошептал князь, выходя в дверь.
И Малуша, счастливая, с брызнувшим на щеки румянцем, сладко вздохнула и стала ждать. Быстрей бы вся челядь угомонилась, быстрей бы услышать его медвежьи неуклюжие шаги.

Вот и он, стук в дверь. Малуша в исподнем распахнула — князь схватил ее, поднял и понес на кровать. Бросил, стянул одежду — Малуша стыдливо отвернулась. Сколько ночей вместе — а она все стеснялась. Святослав, смеясь одними глазами, залюбовался. Ох — бела телом, и налита соками, словно яблоко спелое. Князь лег на нее, придавив — Малуша закрыла глаза, впуская его в себя. И с каждым новым толчком Святослава, когда он вбивал себя, сильно и резко, ее страхи таяли, а вместо них приходило счастье. Князь, могучий и смелый, на ней, доставляет радость — что еще нужно бабе? И Малуша, разойдясь, хватала его в капкан ног и не отпускала. Всегда бы так лежать, заполненной им! И позже, когда они отдохнули, она, осмелев, забиралась сверху. И скакала на удивленном князе, запрокинув голову; и ее сочные круглые груди прыгали вместе с ней. Потом рухала на него, вспотевше-душистая — ее  раздутые груди плющились о каменную грудь Святослава. А она лежала, неровно дыша, дрожа разведенными бедрами.
  — Ты правда меня любишь? — Спросила растрепанная Малуша спустя время, когда они отдышались. И заглянула в глаза доверчиво.
  — Правда, — сонно ответил князь.
  — А жену свою, Предславу?
  — Сама ж знаешь — матушка мне ее в жены сосватала, — Святослав привстал с кровати.
  — А наложниц своих любишь? — Не отставала Малуша.
  — Чуть-чуть, а тебя — больше всех, — князь зевнул, встряхивая головой. Так закрутились с Малушой, так разнежились — а уже вон, утро.
  — Ладно, княже, ты такой, как есть. Мой и не мой. И никогда моим не будешь. По роду своему и характеру.
  — Малуш, ты чего, а? — Князь присмотрелся к ней.
  — Ничего, Святослав. Тяжела я от тебя.
  — Роди сына — мне воины надобны, — Святослав оделся, оправился.
  — А ежели дочь?
Он уже не слышал — скрипнула дверь. Малуша вздохнула — как, как все сказать великой княгине? Ему-то, оболтусу, что — ушел в поход, привез новых наложниц. Испокон веку так было. Будет и сейчас, да не в наложницах дело. Ребенок родится  княжий, а вроде и нет, вроде рабич, потому как она-то ключница. И за страсть их грешную расплачиваться ему, ее чаду. Едким шепотом толпы в спину, пренебрежением знати, насмешкой братьев, сынов законных. Так она не заснула, так все и тонула в хлопотных бабьих мыслях. Кручинилась, дура, не зная, что родит князя великого. И будет он, сын холопки Малуши и Святослава, править всей Русью. И породнится  с самой Византией, мечом добыв царственную жену. 

Летело время, бежало — старые становились седей и согбенней, а юные — усатей да широкоплечей. Летело время — Руси на пользу. Милосердные боги знали, что надо еще чуть-чуть, немного, дать покоя русам, не тревожа их войнами. И войны обошли ее стороной, как степной изменчивый ветер. Рубилась Хазария с арабами, деля земли. Грызлась Византия, толкаясь с германцами и присмиряя данников. Грабили печенеги, просачиваясь в Каспийский проход. Грабили, пока не ловили их и сажали на кол. Только юная  Русь, наливаясь соками, понемногу слезала с печи, чтобы взять свое   

 


За столом сидели трое. Те, кто решали все. 
  — Княже, первое дело — каганат подвинуть. Все им дань платят — вятичи, поляне,  касоги, язиги, аланы. Да спавянских племен еще тьма. Купцы, караваны — все мимо него идут. Мышь не проскочет мимо Хазарии, не заплативши. Со всех сторон нас обложили, — воевода Свенельд  стукнул по столу. — И есть чего брать с каганата, е-е-есть.
  — Сам так разумею, — князь кивнул. — Каганат, как удавка на шее.
  — И он с каждым днем становится все сильней. — Кашлянул в кулак Асмуд. — Ежели сейчас не остановить — туго нам, княже, придется.
  — Мыслю я так, — сказал князь, и по холоду голоса Святослава воеводы поняли, что их совета боле не спрашивают, а объявляют свою волю. — Тесно на земле нам двоим. Тесно. Берем дружину, Свенельд, и идем к  славянским народам, что есть данники Каганата. Чую я, — усмехнулся князь, — не любо ярмо им Хазарское. Ты, Асмуд, идешь с малой дружиной к полянам, древлянам, кривичам. И говоришь от имени князя Киевского.Ты, Свенельд, идешь с малой дружиной к дреговичам, уличам, тиверцам, северянам .
  — А ты, князь?
  — Я пойду к вятичам, на них остальные смотрят. Без них поход не получится.
  — Большую дружину возьмешь, княже? 
  — Нет, малую. Мне к старейшинам надо, а не в поле биться. Убедим вятичей — объединим всех славян в Русь.
Воеводы с князем задумались.
  — А княгиня что? — Вдруг спросил Свенельд. — Не будет против похода?
  — Княгиня? — Озорная улыбка осветила лицо Святослава. — Ее доверенные люди уже, небось, рассказывают ей, как хазары притесняют христиан. Так что, воевода, думаю, сама княгиня на днях позовет меня к себе и будет просить защитить собратьев по кресту.
  — Хитер, княже, хитер, — треснул смех Асмуда. — Небось, доверенные люди с твоего навета княгине-то жалобятся?
  — Не ведаю, о чем ты, — князь с воеводами заулыбались.
  — Все, — внезапно нахмурился князь, — пора. И да — скажите племенам, чтоб дань Каганату отдавали по-прежнему. Не время, еще не время кагану знать, что я хочу стянуть аркан на его толстой шее.

Блестящие металлом дружины в остроконечных шлемах, сияя  серебром на солнце, потянулись в леса, болота, окрестности. Как лучи. Как пальцы ладони юного князя, задумавшего собрать все в один кулак. " Умен, умен, — с уважением и какой-то тоской думал Свенельд, раскачиваясь на коне. — И ведь никто ему не подсказал — все сам. Старею, наверное"
Свенельда кольнула обида и ревность. За то, что не он шепнул князю первым. Что не он, многоопытный матерый волк, увидел, наставил. Он с внезапной злостью позавидовал юным, безусым дружинникам, у которых все впереди. Человеку ж всегда всего мало. И хоть пожил ты вдоволь, пройдя сотню битв — а вроде и не жил, вроде охота опять в озорную юность.

Седобородые старейшины сидели кругом. В пламени факелов их застывшие лица не выражали ничего. " Выжидают"
Святослав решительно шагнул в центр круга.
  — Что хочет сказать нам князь Киевский?
Святослав медленно прошелся по лицам. Ждут, недоверчивые, подозрительные вятичи. Ждут, зная, что держат его в своей руке. Ведь не уйдешь в поход без их поддержки, и, хуже того, оставив врагом у себя за спиной. Ждут, гордо задрав подбородки. Славное племя, вятичи, и умеют драться — это подтвердят все, даже хазары. Никто не рискует понапрасну тревожить вятичей — слишком тверда у них рука, и они не забывеют обид. А их двуручная секира, перед которой не мог устоять ни один доспех? Нужны вятичи князю — и все тут. Князь целую зиму жил с ними. Такие быстро не убеждаются.
  — Братья! — Зычно крикнул Святослав. — Мы одной веры и крови. Мы русы, славяне. И гоже ли нам, потомкам прибившиго щит к воротам Царь-града Олега, склонять свои шеи перед погаными? Доколе будет каган забирать у нас все? Не мы ли хозяева нашей земли?
Повисло молчание. Только скрип пола да лавок, на которых нервно заерзали первые головы среди вятичей. Старейшины думали — как и подобает зрелым мужам. Их слова на вес золота — поэтому и надо говорить, вынашивая  каждое.
  — Князь, каганат силен, — начал один из старейшин.
  — И он становится только сильнее, — ответил Святослав. — А как вы думаете, почтеннейшие, через сколько зим он сожрет вас полностью?
Вече загалдело, поначалу робко и тихо, потом набирая мощь.
  — Или вы, — зазвенел голос князя, — думаете отсидеться в своих лесах? А торговать как? А жить и дышать — как!?
  — Дело говоришь, княже, дело, — стукнул об пол старейшина. Вече, помычав, стихло. — Твоя правда — не жить нам так боле. Да и с каганата спросить надо за те тысячи, что он забирал к себе в войско и там они сгинули.
  — А скажи-ка, княже, — недобро прищрился один из старейшин, — ведь не каган, а ты тогда дань с нас получать будешь? Так какой нам резон?
  — Буду, — жестко ответил князь, — но дань справедливую. И в походы буду брать ваших воев, и платить по совести. Кто не хочет — неволить не стану. Мне свои земли губить ни к чему.
Вече опять забурлило. Хрипатые старцы заспорили — на кону судьба племени. Но… Вместе с князем, широкоплечим, уверенным, к ним пришла и надежда. И хоть молод князь, но что-то есть в нем такое, что ему  веришь. Этому лицу, вырубленному с дерева — умному и решительному. Этой твердой складке лба, делающей князя чуть старше и строже. И старцы, помолодев и расправив сутулые плечи, спустя пару часов споров и криков, наконец-то сказали: — Да!

Князь выдохнул с облегчением. Такая ноша слетела с плеч — хоть стоял он в пудовых доспехах. За сотни миль отсюда Свенельд и Асмуд, срываясь на крик, суля выгоды, обещая, пугая, сумели-таки убедить и дремучих древлян, и ленивых кривичей, и сонных, скудных на ум полян. И вот ладьи с воями гребут к Киеву — тайком, с острожкой, не привлекая внимания. И вот на кордонах опытные дружинники, погаркивая, учат молодых держать строй, отступать, идти клином. Изо дня в день, с ночи в ночь — князь, несмотря на лета, мудр и  никуда не торопится. Целый год ладьи возят припасы; целый год пахари, сменив плуг на копье, мозолистыми лапами оттачивают свое умение. Мечтают прославиться и попасть в княжью дружину — дружина на загляденье, любима и обласкана. А девки Киевские, румяные да пригожие, совсем по другому смотрели на дружинников — с поволокой, истомой. И в их глубоких темных глазах стаилась надежда и обещание. Ну  как тут не захочешь в дружину?

Царь Хазарский Иосиф пил шербет среди жен, алмазов, слуг  в огромном дворце, усеянном золотом, словно мухами. Нет, формально правил каган — Иосиф усмехнулся. Кто такой этот каган? Сказка для дураков, толпы — но толпе нужен наместник бога. Тоже мне, наместник — Иосиф прекрасно знал, что каган земнее всех земных. И горшки после этого бога выносят слуги, не находя в них ничего божественного. И если его ткнуть мечом, то на землю из священного тела кагана вывалятся такие же кишки, как и у раба. Но… Толпе нужна сказка, и это сказка зовется каганом. Настоящий же правитель — он, царь Иосиф, в его руках армия. И он запросто может поменять этого кагана на любого другого, сойдет любой олух из рода Ашин — благо, кагану надо выходить из дворца три раза в год и шествовать сквозь толпу, чтобы люд увидел бога. Только щелкнуть Иосифу пальцами — и с десяток горлопанов на площадях заведут толпу. И эта толпа, разрастаясь с каждым часом, бурля и кипя, подойдет ко дворцу кагана, и ворвется внутрь, чтоб Великий каган, божественный и сиятельный, полетел с балкона на камни. Иосиф потом, конечно же, накажет виновных. И даже произнесет пламенную речь в память о сгинувшем полубоге. Потом... 

Да-а-а — люди глупы, их легче обмануть, чем переспорить. Слава Иуде — нынешний каган тих и смирен, и царь ему в ухо шепчет решения, которые сам же озвучивает от лица кагана.
Ему доложили — вернулся бек с дикой Руси, куда каганат протянул свою хищную руку.
  — Ах, да, — Иосиф вспомнил. что посылал бека за данью. Данью со славян, этих угрюмых великанов, что любили свои леса (Боги, ну не глупцы ли они?!) Пусть любят все, что хотят — лишь бы их дань мехами, шкурами и медом приходила вовремя. Ведь все это, добываемое только в Руси, вызывало блеск глаз и зависть заморских купцов. И за меха, шкуры и мед они, не сговариваясь и не торгуясь, платили любую цену. А русским мечникам, этим крепким в бою медведям, вообще цены не было.
  Иосиф выслушал, что каган блистательный наместник пророка на этой земле, повелитель луны, земли и воды, еще раз нетерпеливо переспросил у бека:
  — И что ответил князь русов ему, своему владыке, на вопрос о дани?
Бек, дрожа от страха, распластавшись улиткой перед царем, выдавил:
  — Великий и сиятельный. Каган ханов, царь царей, владыка сорока народов и всех земель....
Иосиф дернулся с трона так, что хрустнули костяшки. Царь зашептал с  потемневшим лицом:
  — Сын свиньи и мрака, я без тебя знаю, кто такой каган. Что ему ответил князь русов?
  — Он дал мне меч, их меч, русов. И сказал… — Бек начал заикаться.
  — Ну?! — Царь  приподнялся на троне.
  — Платить не будем, — вякнул бек и вжался в пол. Противные липкие капли пота, словно лапы близкой смерти, поползли по телу бека — он задыхался.
  — Встань! — Приказал царь, и бек, шатаясь, вскочил. Царь впился в его дряблое лицо взглядом и процедил сквозь сжатые зубы:
  — Что же еще  велел сказать этот глупый князь?
  — О величайший, — залепетал помилованный бек, стараясь стоять твердо на подкосившихся ногах, — повелитель и царь царей, этот князь, это порождение глупости и дерзости, этот ...
  — Хватит! — Прервал его царь. — Или я прикажу вырвать твой длинный язык.
  — Он сказал — Иду на вы! — Выпалил бек и обмяк. Царская стража подхватила его под руки и выволокла с покоев кагана.
Иосиф отшвырнул поднос. Во дворце все затихли. Слуги движением глаз предупреждали друг друга — царь взбешен. Лучше бы он орал и топтал кого-то. Хуже, когда кипевшее в нем молчание клокотало внутри. Спустя время он, взъяренный и быстрый, мог приказать зарубить с десяток слуг. Ничего, найдут новых. Царь застыл, смотря в одну точку.

 Сиятельный Иосиф, гроза неверных — Да продлит небо его дни! — все не мог справиться с волнением. Ну подумаешь — какой-то дерзкий юный глупец попрал священную волю кагана. Да еще угрожал, безумный, и кому? Сколько таких было — и где они? Стали песком, пылью на копытах каганской конницы. Высохли в клетках скелетами — и продолжают висеть. чтоб вразумлять вот таких наглецов. И этот станет. Но что-то в душе велиликого царя тревожно заныло, что-то горечью отравляло думы и сердце. Что? Царь не знал. Хорошо быть каганом — спи да жри, вдруг зло подумал царь. А тут...

 " Зачем он предупредил меня? Зачем — так никто никогда не делает? Ладно, русы спустятся по Днепру и нагрянут с запада — как и все их князи до этого. Варвары " — зевнул царь и попытался заснуть. Не спалось — и царь долго ворочался. " Зачем? "

Кучки ратников под грозные крики дружинников ходят с копьями, колят мечами, стреляют из лука. Свенельд с князем стоят на пригорке. Любо, ох любо посмотреть на войско русов! Жалко, доспехов на всех не хватает, ну так удачный и сильный воин добудет их в бою. А неудачному они не помогут — таков закон боя.
  — Мы не пойдем по Днепру, — сказал князь.
  — Нет? — Удивился Свенельд.
  — Мы нападем с севера.
  — С севера? — Удивился Свенельд, — но это же дольше.
  — Вот видишь — если ты удивился, то как удивится каган? — Святослав засмеялся, откинув голову. С бритой головы плечей коснулась оставленная одинокая прядь волос — признак знатного рода. А род Святославов знатен — знатнее некуда. Сам Рюрик — его дед.
  — Хм, с севера говоришь, княже, — Свенельд долго смотрел вдаль, обдумывая услышанное. — Нам придется идти по землям печенегов...
  — И я их куплю, печенегов, — ответил князь. — У нас мало конницы; а без конницы войско не войско.
  — Драться они не умеют, — презрительно отозвался Свенельд.
  — Зато умеют стрелять из луков, добивать отступающих и бить из засады. Дааа — и добивать раненных, пленные нам не нужны. И чем больше печенегов ляжет на поле брани с хазарами, тем меньше их пойдут в набеги на наши земли. Готовь ладьи, воевода, мы выступаем. — Князь пошел.


Царя Иосифа в ужасе настигла весть, что русы, как ястребы сверху, прыгнули на Итиль. И царю пришлось срочно спешить к Итилю. Хорошо еще, гарнизон в крепости мощный. Но все равно — кагановы силы разбросаны, а полагаться на степных кочевников-союзников, на эти отбросы, ненадежные, что степной дождь, мог только дурак. Ладно — стены Итиля взмывают вверх, и никому не удавалось его взять. Князь русов глупец — придти к неприступной крепости, в лапы к царю. Иосиф усмехнулся — не пройдет и пол дня, как его бессмертные, знамя пророка, раскидают по полю этих уставших в дороге русов. Войско кагана через ворота-горлышко крепости расстеклось по полю густой сметаной.

И войско русов стояло наготове. Впереди — копейщики в три ряда. Позади — два ряда стрельцов. Еще позади них — основные силы, с мечами и топорами, которые скоро понадобятся для ближней свалки, для кромешного месива тесной схлестки. Где жернова мясорубки, где самое то — боевые ножи, с пол метра. Где мечи, булава и кистень. Где решается все — без конницы и лучников, лупящих издалека. Друг другу в глаза, вспарывая животы. Где не ускакать, а только рубить, рубить, рубить, заручившись Перуном. Чтобы выжить и победить.

Царь дал знак, и первые ряды кара-хазар сорвались в бой. Легкие, быстрые, словно молния, они подскакали к русам и дали залп. Русы пригнулись  к щитам, второй ряд их поднял наполовину, третий  повыше — стрелы хазар застучали по дереву. Русы укрылись деревянной корбкой, оставив лишь редкие щели, в которые попадет дура-стрела. Так и есть — с десяток воев, по неопытности, где-то рядом взвыли. Умнее будут — русы теснее сжали ряды. Кара-хазары, развернувшись для нового разбега на стену русов, выхватывали жиденькие степняцкие стрелы с колчанов.

Топот копыт. Серая масса кара-хазар несется клубком. Ближе, еще ближе — каган дал приказ. Уже захрустели, согнувшись, луки, уже кара-хазары привстали на конях...
  — Пасть!!! — Взревел Асмуд, и копейщики разом свалились вперед… Стрельцы разжали пальцы — тяжелые стрелы русов, взвизгнув, прожгли лавину кара-хазар. Выдергивая с коней щупленьких степняков, прошивая жиденькие доспехи — три ряда стрельцов все поливали и поливали дождем тающую конницу кара-хазар. Дай бог треть, заметавшаяся, развернулась, надеясь вернуться целой — нет, последний залп стрельцов с мощных луков  выкосил почти всех, пришпилив спины к коням.

Царь Иосиф хрустнул кулаком в лицо подвернувшемуся поблизости беку. С оттяжки —  бек повалился и заскулил.
  — Почему, почему, ишаки и кучи навоза, стрелы русов сносят с коня. а наши лишь царапают их доспехи? — Налитые кровью глаза царя обвели побелевших беков.
  — Царь, они у них тяжелее. И длиннее, — чуть слышно ответил кто-то. — А доспехи у наших конников слабые.
  — Без тебя вижу, — царь стал остывать. Только дышал, как загнанный конь, вглядываясь туда, где посреди поля корчились ошметки кара-хазар.
  — Отправь в бой настоящую конницу, а не этот рваный хлам, — сквозь зубы выплюнул царь, не сводя глаз с поля боя. Русы, гремя доспехами, шли вперед. Понемногу, мощно, уверенно.

Белые хазары, элита, самые могущественные беки со своими воинами, рослыми и свирепыми, выстроились для разгона на ряды русов. Смотря на клочки сгинувших кара-хазар, богатуры презрительно скривились. Сейчас глупые русы увидят, что такое гнев кагана. Сейчас они ощутят страшный удар настоящей конницы — не той, что дергалась по земле, распластанная и переломанная. Горе вам, русы, горе. Белые хазары — богатуры сорвались по взмаху руки. Жалобно загудела земля под копытами тяжелых конников. Тук, тук, тук — конница в доспехах  вот-вот впечатает в красно-щитную стену русов. Русы, встав, опустились на колено и уперли древки копий в землю. Миг — и железный квадрат превратился в ежа. И захотелось богатурам-хазарам в первых рядах свернуть в бок, обогнуть колючую стену. Поздно. С разгона гордость Хазарии влепилась в ежа — и разгон ее погубил. Русы не промялись, как все, под ударом тяжелой конницы, а она, застряв на колючках, в агонии пыталась развернуться. Никак — сзади свои же, хазары, напирали. Не повернуться, не достать мечом спрятавшихся в колючках русов, не отступить...

  — Ух! — Лучники вспотели, дергая стрелы из колчана и расстреливая в упор зажатых на копьях хазар. Стрельцам даже не надо целиться — лишь потуже натянуть лук и послать в конскую кашу. Ряды копейщиков-русов, сдерживая продырявленную взбесившуюся конницу копьями, стояли. Стояли со вздутыми венами лбов, стояли, хрустя суставами на пределе, стояли, нагнувшись вперед, сверля копьями дальше. Ломалось копье — рус обломком, вынырнув сбоку неповоротливого всадника, втыкал в просвет меж доспехов.
  — Пора! — Святослав с дружиной влетели в кашу копейщиков и хазар. Верткие русы резали сбоку и снизу, проныривая угрями между своих. Великан Икмор, друг князя, просто толкал коня вместе с всадником — и беспомощный конник барахтался уже на земле, пока топор Икмора не успокаивал сверху. Святослав расчищал борозды, шуруя двумя мечами — справа и слева от него самые опытные дружинники щитами прикрывали князя. То там, то здесь хрипящую и застрявшую конницу хазар вспарывали  клины русов.

Копейщики. выпустив копья, падали, словно мертвые — на смену им  в горы наваленных конников прыгали все новые и новые русы. Отдохнувшие, соскучившиеся по бою — полежи, копейщик, остынь. Ты свою задачу выполнил — теперь мы. Пусть грудь ходит колесом, пусть дрожащие руки как не свои, пусть внутри все пересохло — сдюжили, братцы, выстояли. Кому-то было не выбраться из-под горы коней — он кричал: — Поможите-е-е-е....

Царь Иосиф обессилено откинулся в позолоченном кресле. Беки, столпившись рядом, боялись дышать. Будь проклят князь русов — это из-за него могущественные и знатнейшие беки, цвет каганата, его дыхание, стоят и дрожат тут как стадо облезлых баранов. Князь русов, безумец — когда ты, наконец, отступишь? Или запросишь мира — и беки, смотря тебе в глаза сверху, припоминая эту гнусную  дрожь, милостливо объявят волю кагана?  Или отхлещут на площади, перед тем, как отдать палачу. Когда, рус? 
  — Пехоту, гоните пехоту, — резко выдохнул царь, еще не придя в себя. Зашумели плети тарханов — из ворот крепости, понукаемые на бойню, тысячами выползали и строились ремесленники, горожане, чернь. Эти будут стоять до конца и не дрогнут. Ведь там, за стенами, их жены и дети, их дома. Да и свирепый царь в случае бегства одарит мучительной смертью — так не лучше ль погибнуть в бою, в славе и гордости. Пехота все высыпала и высыпала, вырастая из-под земли. Русы, отдышавшись, пошли.

Чернь стояла насмерть, ведь ее было намного больше. И отступать было некуда — взбешенный царь приказал закрыть ворота. Войско князя вначале завязло, но полк вятичей взмахами страшных секир расколол хазар пополам. И с двух сторон, в бока хазарской пехоте, дружно ударили конницы. Конница русов, серебрянная, молча; и печенежская, зловеще черная, завывая и гикая. И пехота посыпалась, яростно огрызаясь. И побежала, кто куда — но не уйти от печенежских арканов. Много рабов наберут печенеги сегодня — и менялы невольничьих рынков обрушат цены. Много..

  — Спускайте бессмертных! — Царь Иосиф заметался по балкону. Оплошал ты, царь, оплошал сразу. Ведь знал же, как люто в ближнем бою рубятся русы, знал же? И поставил против них степняков — тьфу. Степняк хорош в седле, с луком, а в ближнем бою он квел и хлипок. Ты подумал, числом задавишь? И здесь оплошал — степняки легли, что трава, под жилистыми ногами русов. И сейчас на чаше — твоя голова, царь. А может быть, и все царство. Так что надеясь  еще где-то там, в глубине души, что конница бессмертных спасет бой, глядя на русов, ты вдруг понимаешь — нет, конница пропадет! Ты это знаешь — и все. Вспышкой озарения. Не хочется в это верить, но… Но надейся, царь, надейся, если больше-то делать нечего. 

Знамя пророка, солнце кагана — тяжелая конница безумных диких наемников, чьим хлебом была битва. Они, все в броне, опустили пики. Миг — и  сорвутся в центр боя, не щадя ни своих, ни чужих. С пригорка, который поможет набрать разгон — и безумные толпы неверных настигнет воля Аллаха. У них пройдено сотни битв, у них брони покрыты вмятинами, они не знают, что такое поражение. Они побеждали всегда — недаром царь берег эту конницу, как зеницу ока, и пускал ее в ход лишь в самый  тяжелый момент. Вот и сейчас бессмертные снова докажут свое превосходство. Ураганом закованной ярости. Многотошшая лава пошла, набирая разгон.

Хазарская пехота вконец развалилась и, взвыв, побежала. Побежала в стороны, где не было мясников-русов, где не падали с неба чудовищные секиры, где не рубил на острие клина тот, с чубом, чокнутый князь из далекой Руси. Туда, туда, вырваться, прочь из этого пекла. И случилось непоправимое. Обезумевшие хазары кинулись под копыта своей же конницы. И бессмертные спотыкнулись. А кучи беглецов, сминаемых конями, все бежали и бежали, гася разбег удара. Такой нужный и важный разбег, что сшибает все на своем пути.

Иосиф упал в кресло. Все — последняя надежда пропала. В голове что-то лопнуло. Иосиф понял — теперь он больше никогда  не будет таким, как был. Что-то ушло, улетело. Что-то жизненно-важное, оставив после себя проклятую вялость и отрешенность. Что-то… Не понять. И неохота ничего понимать. Он потухшим взглядом еще смотрел туда, где бессмертные, споткнувшись о пехоту, наконец-то вынырнули на русов. Но и там, в поле, строй бессмертных замедлился и увяз. Трупы пехоты мешали бессмертным собраться в копье и вонзиться в русов. Вместо этого русы вонзили свои клыки в затоптавшихся на месте бессмертных. Снова стрельцы плюнули стрелами поверх своей пехоты, выкосив треть бессмертных. Снова вятичи разом врубились секирами, снова клины, будто ножницы по сукну, побежали, кромсая бессмертных. Бессмертные пытались продать себя дорого — кружа на конях, бронебойными пиками дырявили пеших. Но тут же оседали от топора, тюкаясь с коней в землю и густо кропя ее бордовыми лужами. Слава солнцу кагана — бессмертные сделали все, что могли. Но кто они против русов?


Царь не был бы царем, если бы сдался. В последний миг он ухватился за безумную мысль, как единственный шанс на спасение.
  — Гоните всех, кто остался в городе,  на русов, —  вскочил с кресла Иосиф, и беки вздрогнули. — Есть еще надежда. Есть. Сам каган поведет войско в бой.
Бекам показалось, что они ослышались. Сам каган? Беки не толпа, беки не дураки — что может сделать дряблый и жирный каган против русов?
  — Быстро! — Рявкнул Иосиф. — Одевайте его понарядней. Он поднимет дух среди наших воинов.
" Сам каган ведет войско. Бред какой-то" — горько усмехнулся Иосиф.

Плети тарханов опять засвистели. Последние несколько тысяч пехоты вместе с остатками хазар-конников собрались у самых стен крепости. Собрались, угрюмо глядя, как к стенам подходят русы. Даже разодранные и побежденные, хазары все еще были опасны. И их все еще было много — царь плетьми выгнал всех. И к стенам, единственному спасению от печенежских арканов, вернулась армия Иосифа. Те, которые дрогнули и побежали. Вернулись и всадники, поодиночке и группами, пряча от стыда взгляды, желая кровью смыть позор. Кое-как дырявое войско царя, пока подходили усталые русы, снова стало похоже на армию. Снова склеились, снова тверда рука, сжавшая копье. Русы, хмурые, забрызганные кровью, подходили.
  — Скажи печенегам — пусть ударят в бок. Мне нужно беречь пехоту, — передал Святослав отроку, отрок взлетел на коня и сорвался. Туда, к черным вонючим всадникам, подбирающим огрызки с битвы князя и добивающим побежавших. К этим падальщикам, которые ныне — твои союзники. Печенеги загикали и, взбив пыль, поскакали.

Две стены сошлись. И хазары бились достойно. Все — за тобой крепость, бежать некуда. И они, как загнанные волки, резались до конца, с остервенением. Оттого тяжело пришлось русам, которые  пол дня бились. Которые зарубили по семь на каждого. Которые измотаны до белых мошек перед глазами, до тошноты и одури.

Вой печенегов сбоку заставил хазар вздрогнуть. Черная конница вылетела с пыли и готовилась впиться в бок упрямой пехоте, мешающей ворваться в город. Миг — и печенеги съедят беззащитные фланги.

  — Каган, каган! — Взревела толпа, и вои встали. Весь в белом, на белом коне, безмятежно-царственно ехал каган. На виду у двух ратей. И солнце, падая за край поля, осветило его образ.
  — Бог, бог! — Печенеги свалились с коней и поползли навстречу кагану. Целовать песок под его ногами, целовать копыта его коня. Каган ехал к ним, своим детям, с грустной усталой улыбкой — и печенеги, плача, ползли. Вот он, вот, до него чуть-чуть
Ободренные хазары нажали на русов с удвоенной силой. Воевода  Асмуд, хлестанув мечом крепкого хазарина от плеча наискосок, скрипнул зубами воину: — Мокша-а-а. И показал глазами туда, на кагана.

И Мокша, охотник, все понял. Ужом вынырнул сквозь клубок воев, рвавших друг другу глотки, отбежал и зашарил по полю глазами. Стрелец, совсем юный, лежал с открытыми глазами и по-детски улыбался в небо. Мокша прыгнул к нему, поднял лук, натянул тетиву. Фигура бога, вся в белом, плыла — Мокша успокоил дыхание. Далеко, слишком далеко. Внезапно бог обернулся в сторону Мокши — и кончик стрелы слился с его лицом. Мокша спустил тетиву.

Печенеги, скуля, уже воздели руки, встречая бога — как бог, схлопотав стрелу в глаз, покачнулся и завалился с коня. Их обманули! Это не бог! Их обманули, жестоко и подло — печенеги повскакивали на коней и яростно врубились в хазар. Их обманули — и печенеги рубили и рубили, бешенным натиском сметая все от стен крепости. А бог лежал, спокойный и тихий — и по его белым одеждам стучали копыта.

Царь Иосиф каким-то чудом прорвался сквозь кольцо русов с личной охраной — и почти вся охрана осталась лежать в песке, корчась и булькая рваными шеями.  С горсткой богатырей царь вырвался с волчьей пасти — и скакал, скакал, скакал, чтоб никогда больше в жизни не спать спокойно. Не спеши, царь, и не тревожь назойливыми молитвами богов иудейских — Святославу, барсу Русскому, сейчас не до тебя. Его русы слишком устали. Еще бы — развалить за удар почти лучшую армию мира. Почти...


Русы вошли в Итиль, и, забрав все трофеи, двинулись дальше. Город не успел надивиться на князя русов — он ничем не выделялся среди своих воинов. Вождь не носил украшений и дорогих одежд, он был прост, хмур и немногословен. Усы, чуб, ломанная складка бровей, придававшая строгость облику. Орлиный, с горбинкой нос — признак властности. И его взгляд — твердый, упертый взгляд, которого не забудешь никогда, раз узрев. Он давил, говоря — покорись, или будешь разбит. Таким взглядом смотрят на раба, на залезшего в дом вора, на разбойника, ведомого стражей. Князь, пробыв недолго, ушел — и в город ворвались печенеги. Горе вам, горе, оставшимся там. 
  — А-а-а-а! — Вздрогнули стены от плача.
Всех увели, все пожгли, вместе со старыми и малыми, негодными для продажи. А может, это месть сорока народов, влачащих бремя ярма Хазарского? И печенеги лишь страшное орудие неба, выплеснувшего всю злость замученных каганатовских данников? Может, все может. И жемчужина каганата, Итиль, был стерт с лица земли и стал пеплом. И черные всадники, распотрошив все, поскакали дальше. За князем, который все побеждает, а значит, любим он богами. Значит, за ним пойдут печенеги. Пока пойдут — там посмотрим.


А Святослав прыгнул на Семендер. Наивный арабский царь Салифан все еще верил в мощь каганата — или медленные гонцы оказались нерасторопны? Царь думал — каган, распростав свои крылья, прилетит на помощь. Его войско опрометчиво вышло с крепости, не озаботясь даже закрыть ворота. Видать — напутствовал их Салифан  длинно-хвалебной песней о мощи пророка, как петь соловьями умеют одни лишь арабы. И войско, не сомневаясь, гордо выступило, чтоб показать дерзким  неверным прыть конницы арабской, сабли острые дамасские, что сносят головы непокорным. Вышли, надменные и вальяжные, покарать наглецов.
  — Ахалай, — разнесся крик; и резвая арабская тонконогая конница понеслась, словно крылатая смерть. Царь Салифан смеялся и даже шутил с прислугой.

Стрельцы, копейщики, мечники быстро объяснили все тщедушным арабам. Очень быстро и очень грубо — без так любимых степняками поединков, обзываний, подзуживания друг друга. Русы просто шли и рубили. И воины арабские со своими саблями осели, ошеломленные, перечеркнутые мечами, разрубленные с плеча до пояса. И металась тонконогая конница, потеряв седоков. И жалобно всхрапывала — арканы впивались ей в шею. Царь Салифан не успел удивиться, как его армия стала клубком разодранной шерсти. Как злобные русы, плевав на острые сабли и конницу, размазали по полю непобедимых арабов и прочую шелуху — хазар, булгар, буртасов. Царя только успели схватить свои же, телохранители — и вместе со знатью он уносил ноги из Семендера. Оставляя крепость как брошенную наложницу — завывания царского гарема переполошили чернь. Царь еще не понял в крепких потных руках богатуров, что не царь он теперь, а так — обычный беглый вельможа. Один из сотен, которых злая рука судьбы выкинула в канаву. И сейчас скачешь ты, как оборванец-дервиш, не зная, где будет ночлег. И не скроются ли ночью твои богатуры, бросив тебя одного посреди ставшего тусклым мира. А на взрыхленном поле арабские кони, не в силах подняться, ломали копытами своих выпавших  всадников.

  — Куда, княже, пойдем? — Подошел воевода Свенельд, чуть запыхавшийся в битве.
  — На Саркел. — Без раздумий ответил князь. 
  — Саркел? Крепкий орешек, — почесал бороду воевода.
  — Ничего, возьмем, — улыбнулся князь.
  — А зачем, княже? — Не унимался Свенельд. — Каганат разбит, добычи полно. Пошто нам еще куда-то идти? — Варяжский ум воеводы не мог понять — и правда, зачем куда-то идти? Изматывать воев?
  — Нет, воевода, каганат не добит. Уйдем сейчас — и лет через пять он восстанет. Нет, — сказал Святослав, как отрезал.
  — Да, вот еще что. В каждой крепости наши гарнизоны оставь — мы сюда надолго пришли. Всю добычу — в Киев, матушке. Впереди половину воинов вышли — пусть захватывают коней и расчищают дорогу. Потом они отдыхать будут, а вторая половина вперед пойдет. И так — сменяя друг друга.
  — Угу, княже, понял, — кивнул Свенельд. — Так мы в два раза быстрей пойдем — у нас впереди все время свежие воины будут.
  — А быстрота, воевода, нам ой как нужна.
  — Да, княже, — согласился Свенельд, но князь, не слыша его, уже убегал.
" Быстрый князь. Сильный и быстрый. Недаром и барсом кличут"
Свенельд задумался. Куда князь их ведет? Не пора ли передохнуть, разделить добычу, навестить девок Киевских, соскучившихся и горячих?
Не понять — в отличие от князя, варяг Свенельд и его дружина-варяги воевали за добычу. И только за добычу, на то они и варяги. И если добыча богатая, то все равно с кем биться — Свенельд никого не боялся. А князь… Не успеет пограбить город, как тут же куда-то срывается, словно ошпаренный. И этим печенегам-крысам достается все, что не успеют вынести княжевы вои. Нет, так дела не делаются. Свенельд пожил, он знает. Но ничего, воеводу на хромой кобыле  не объедешь,  он свой кусок не упустит. Саркел так Саркел, лишь бы было там золото да шелка.  Свенельд пошел проверить свою дружину и выслать вперед отдохнувший отряд.

 
Идут русы быстро, и осмелевшие данники каганата бегут под длань князя. Бегут сами, без плеток, по доброй воле. Впереди князя несся слух — Святослав строг, но без нужды не лютует. Если спросит мечом, значит, есть за что, а так… Не рубят его вои невинных, и злым печенегам не дают, на цепи держат. Только одно требуют — покорись, иначе...
  — Коназ, коназ русов. Веди, — хватали за рукав дозорных седобородые мужи. Вожди племен, прибывшие на встречу с великим князем, долго с ним шептались под деревьями. Князь с ними был ласков, как со своими чадами. И уходили они, довольные и важные. Вернул им достоинство князь, выдернул из-под плетки Хазарской. И как положено вождям, шли они степенно и чинно. Еще бы — такая сила у князя. А русы на следующий день невзначай натыкались на табун лошадей, на десятки ладей, на корм войску. Хитрые вожди, мудрые — слишком долго и тяжко давила власть каганата; и не поверить так сразу, что ее больше нет, что воля, волюшка. И осторожные — вдруг каганат все-таки одолеет и спросит с них за помощь русам? Тогда вожди смело могут сказать:
  — Де-не  давали врагам твоим, священный каган. Злые русы сами забрали. 
И, если надо,  поклясться в этом — а что, и правда ведь, не давали. А если табун оставили выпастись, а он к утру пропал, так времена-то лихие. Хитрые вожди, мудрые — такие нужны Великому князю. Особенно за спиной

 Но что не понять вождям — как, как этот сильный и влиятельный вождь спит на земле среди своих воев? И ест с ними, скрестив ноги, на голой земле? Как?! Чуден князь русов, чуден. Вожди морщили лбы, споря друг с другом.
А князь смеялся, запрокинув голову, и шутил с великаном Икмором, братом названным за доблесть и силу.
 


День, другой, третий. Спорился путь, но разведка донесла — недовольны касоги с аланами. Недовольны — их данники, словно куски трухлявой лачуги, отваливаются день за днем. И аланы с касогами вышли в поле. И вышли другие им в помощь, мохнатобровые, злые, горячие. Союзники каганата и  его верные псы, гордые горцы Закавказья, преградили путь русам на диких конях, сами дикие и непокорные. Готовые сорваться выпущенной стрелой — и рубить, рубить, рубить, улюлюкая, чужака, что пришел на их земли. Не привыкли горцы отдавать свои куски, они умеют только забирать. Так жили их деды и прадеды. И смерть чужакам, что зашли на их земли. Здесь и останутся, высыхая костями в поле. 

Понеслась, гикая, лохмато-черная конница. Понеслась на красные щиты, чтоб с наскока, обдав страшным визжащим криком, брызнув яростью черных глаз, смести стремительною лавиной. Глупые, самонадеянные — это вам не с забитыми племенами воевать, которых пугает ваш страшный крик. Русы даже и бровью не повели, не заметили. Как не заметил и  приземистый широкоплечий князь на острие клина, об которого раскололась орущая конница. И сразу ее приняли на секиры и копья. Тут же плечи вятичей туго заходили — буграми, маслами, венами вздутыми. Горе вам, конники. Страшные  секиры опять не подвели, хвала мудрости Святослава, что сманил вятичей за собой!  И несется секира всаднику наперерез, и чвякнет, родная, влетая в череп. Забогровели вятичи — самая баня пошла. И копейщики — Слава им! — дружно ухнули, выплестывая тугого ежа в лицо конницы… Ох, не позавидуешь бедным касогам! Святослав шел, вспарывая мечом всадников. Шел, уворачиваясь от ударов сверху. Ловя на щит сабли касогов — и вжикая снизу мечом. И падала сабля с разжатой обмякшей ладони касога, и касог запрокидывал голову, лопнув грудью. А князь уже рубил нового, кинув молнию вправо-вверх. Присев от пики — и пырнув  в раскрытый в ударе бок. Вязнул меч Святослава в мясе — смотри, княже, новая сабля в тебя летит. Князь щитом рубанул по коню — дружинник, справа, поддел всадника на меч.  Рядом с ним шли лучшие воины князя, его плечи, щиты и руки, сверкающей мельницей обжигая касогов. Плыл  клин, вспарывая бивнем горцев, и раздвигался, деля их на половины. А те половины уже ждут с топорами и булавами ратники. Ждут не дождутся — поверьте на слово. И аланам с касогами стало страшно. И дрогнули они, непривыкшие к трудным битвам. И попытались бежать, снова гикая. А наперерез им летела конница — касогов брали в клещи. И не знали они, куда свернуть, чтоб спасти свои шеи. И проклинали кагана, что не смог защитить их своею священной тенью. А русы и вспотеть не успели. Резервы зевали, лениво и грустно — не размяться сегодня, не попластать окаянных. Да-а-а — хлипеньки оказались горцы. А крику-то, крику-то было — смеялись дружинники, снимая шлемы. Самая пахота — у печенегов; они арканами ловили  дичь. 
  — Ну что, Лют, подставился, а? — Князь толкнул в бок дружинника.
  — Царапина, княже, — неловко смутился воин. Рана с плеча и до бока, рваной бордовой бороздой капает толстой ниткой в землю. Ничего, выживет, раны вою нужны.
  — Да он лоботряс, — подхватил Владимир. — Нароком под саблю полез, чтоб хворым прикинуться и в обозе жрать за двоих.
Воины дружно заржали, обидчивый Лют кинулся за шутником.
  — Отдыхайте, братцы, — бросил короткое князь.
  — Княже, к тебе гонец.
  — Веди сюда, — князь нагнулся, и рослый дружинник Микола опрокинул на бугристую спину князя кадку воды.
  — Ай, хорошо! Еще-о-о.

Княгиня Ольга — князю Святославу.
Сын мой, летят вести — разбил ты поганых хазар. И добре это вести. Возрадовались сердца людей, возрадовались жены и матери. Сам Бог радуется — великое зло от хазар было. Но… Куда ты опять идешь, в какие края? Ведаю — хочешь ты раздвинуть границы Руси. Ведаю и благославляю. Но не пора ли Русь укреплять изнутри? Не пора ли встать крепко там, где завоевано? Укрепиться, обжиться, отстроиться? Стара я уже, княже. Руси нужен князь, хозяин — и не по силам мне больше дела государственные. Киев — твой город, о нем больше думай, княже. Знаю — не послушаешь, но как мать велю — князь, не оставляй нас надолго. Нужны ли Руси земли, до которых не дотянуться? Дай бог, сыну, скоро свидимся..

Святослав задумался. Не понять матери его, не понять. Да и кому понять, если сам себя не до конца понял? Задумал он такое — закачаешься. Мир треснет, если все получится. Русы, русы должны править миром. Каганат издыхает, печенеги ручные, а Византия… Давно обленилась, биться разучилась, только все козни строит. Вкусив сочно-пьяный запах победы, вкусив восторженный рык дружины, берущей на копья крепости, Святослав понял — он пойдет. Пойдет вперед, чтоб встречать новых врагов и сражаться. И побеждать, конечно же побеждать.  Но… После, все после. Сначала Саркел. Лазутчики донесли — царь Иосиф там, с остатками войска Хазарского. Святослав потер руки — там-то я тебя и прихлопну. Он раскинул их в стороны — тело, мощное, молодое, пружинистое, требовало движений. Силы, скопленные в нем, рвались наружу, словно запертое в бочках вино. Вперед, вперед, вперед.

Царь Иосиф, напуганный, и оттого еще более злой и гневливый, метался по Саркелу и ждал русов. Тлела еще у него внутри крохотная, с далекую звезду в ночи, мысль — русам можно дать бой. Не все потеряно, царь, не все — слабый шепот полусознания  подбадривал Иосифа, мешая в конец сойти с ума. Боги — кто бы знал, как тяжко видеть, что все, тобой созданное, вот-вот уйдет в пыль. И зачем тогда все было нужно? Зачем? Иногда ядовитой змеей в его голову лезла горькая правда — и царь, задыхаясь, шептал:
  — Это все! Конец.
И в такие мгновения ему хотелось броситься вниз, на спасительные камни, чтоб умерев, так никогда не узнать, что великой Хазарии больше нет. Нету-у-у — растаяла, как дым. И пусть он сидит в неприступном Саркеле, пусть собраны свежие силы — это лишь тень, жалкая тень прошлого. Войск хоть и много, но они напуганы ( Еще бы — эти самые войска были заживо сожраны русами!). И бывшие союзники каганата — Да проглотит их ад! — или легли под русов, угодливо предоставив им суда, провизию, коней, или, что еще хуже, присоединились к ним. Добивать раненную Хазарию. Предатели, коварные, подлые — при первом же поражении кинулись грабить каганат, хотя клялись ему в верности. Царь топнул ногой — и эхо дворца ответило глухо, насмешливо. Боги, дайте силы — и неверные псы захрипят на колах, засипят сизой пеной, проклиная свое малодушие. А он, царь Иосиф, будет смотреть им в лопнувшие от боли глаза и хохотать, хохотать, как безумный. Дайте силы, боги, и время. Время, которого нет — рус близко. И его стрелы и топоры скоро, совсем скоро застучат по Саркелу. Иосиф от отчаяния скрипнул зубами. Вот она, мощь каганата, листами разлетелась по ветру. И сейчас его жизнь, жизнь царя, стоит дешевле жизни самого захудалого из рабов. Крикни только князь русов, что не станет вырезать город — и его, Иосифа, свои же телохранители вынесут русу на блюде. Или их заставят — взбунтуется армия. Иосифа прошиб пот. Нет, нет, только не это! Да-а-а, вот она, жизнь. Он, всесильный владыка мира, сидит здесь и дрожит, как мышь. А хазары, чей удел править миром, уже в цепях волокут свои ноги, сбивая их в кровь — боги, разве это возможно? И где эти самые боги — внезапно подумал царь. Где, когда они так нужны? И где они были, когда кагана сняли стрелой, что птицу на суп? И как раз тогда, когда битва могла повернуться совсем по-другому.  Когда печенеги были уже беззащитны, и русы чуть не сломались. И надо же было этому жирному дураку-кагану именно в тот момент поймать  стрелу в глаз! И вонючим кульком свалиться под ноги таким же вонючим печенегам — Боги, где вы были? Где вы были, когда Иосиф бежал от русов, как вор, укравший лепешку? Где? Видать — боги русов сильнее. Иосиф уронил голову в руки и закачался, скорбно и жалко. Один, он один в крепости, несмотря на то, что она набита людьми, как садок  золотистыми карпами. Царь поежился, хотя там, за окном, вовсю палило солнце. И резко встряхнулся, хрустнув плечами и обретя былую твердость — надо что-то делать. Ожидание невыносимо, оно хуже предательства, хуже смерти. И быстрей бы пришел рус — вдруг подумал Иосиф. Быстрей бы. Еще пара ночей убьют меня или сделают идиотом. Приди, рус, и мы с тобой все закончим.
И распахнулось порывом ветра окно. Иосиф вздрогнул. И почудилось царю, что где-то далеко закричали:
  — Иду-у-у-у.

Раскинулся грозный Саркел в западной стороне волгодонской переволоки. Стоял он на мысе, отделенным от берега рвом. А у стен толщиной в десять локтей и высотой в тридцать — еще один ров. На стенах крепости — башни, откуда ее гарнизон легко мог сдерживать в сотню превосходящую силу. Тот гарнизон был  опытен, силен и натаскан. И внутри крепости выстроена поперечная стена, так что, взяв ее, противник оказывался перед новой линией обороны. Крепок Саркел, дюже крепок. Никому из ходящих по земле взять его не удавалось. Сильно стоял он ногами, одной — на воде, другою — на суше. Виден был издалека — могучим исполином стерег торговые вены востока. Хищным орлом глядел на воду и  сушу шестью башням — кто дерзнет спорить с ним?  Только безумный решится на штурм. Покуда небо не упадет на землю, до тех пор и будет стоять Саркел. Полтора века стоит, отстроенный по просьбе кагана искусными византийцами, и простоит еще тысячу. Что мечи русов против стен?

  — На, передашь это воеводе русов, Свенельду, — в маслянистых глазах царя Иосифа — надежда. Надежда, что этот щуплый буртас, одетый под печенега, сумеет выбраться с водных ворот Саркела и найдет главного воеводу русов. А как донесли царю — тот воевода жаден, и меч его можно купить. На первое послание он не ответил ни да, ни нет — но царский лазутчик увидел в глазах воеводы  жадный блеск. И о том поведал царю. Ведь цена, предложенная Иосифом за измену — цена нескольких городков.
  — Иди, — тихо, не по-царски мягко промолвил царь, и буртас выскользнул вдоль стены в темноту. Да-а-а, царь, хитер — если Свенельд предаст князя и уведет дружину, а еще лучше  ударит в спину, тогда князю русов конец. Царь Иосиф на собственной шкуре знал цену наемникам; и что этих самых наемников всегда можно перекупить. Всегда. И они предают, не моргнув глазом — в этом  царь сам убедился недавно.

  — Засыпайте ров! — Зычно крикнул князь, и русы, как муравьи под взглядами тех, на стенах, стали таскать бревна и скидывать в ров. Дружинники пригнали народ с окрестностей — и работа кипела быстро. Стрельцы зорко следили за башнями, чтоб хазары с них не мешали стрелами исполнять волю княжью. Руки затекли от натянутых луков — нет-нет да и приходилось снимать со стен высунувшихся хазар. Да заодно пристреляться к башням не помешает стрельцам — скоро штурм. И с десяток хазар, поймавших стрелы, полетели со стен в ров, показав остальным — стрелы русов бьют далеко и входят по оперение.

Штурм начался. Ладьи русов с пехотой гребли к стене с Дона, конница  с суши тащила лестницы. Никто, кроме князя, не знал — конница для отвода глаз плясала под стенами. Никто — кроме него да Асмуда. Главный удар там, с пехоты, где мудрый Асмуд, не раз приносящий мечом победу, долбил таранами подмытую стену. День, второй, третий долбил — и воины радостно вскрикнули. Откололся кусок стены — и побежала живая трещина вверх. 
Воевода уже грузился в ладью, когда к нему подвели печенега.
  — Споймали, и у него это, — дружинник протянул Асмуду сверток.
Асмуд, темнея лицом, прочитал.
  — Стеречь до княжьего дознавания, — он кивнул ратнику на печенега. — В бо-о-ой! — Взревел он злой, раздосадованный. Что не успеть к князю, не сказать. Ну ладно, закончим штурм.

Асмуд грыз стены, теряя воев. Сбивая в кровь руки, ползла его дружина под камнями и стрелами наверх, туда, где мало защитников. Мало — но они сверху. И сыпались русы со стен, сыпались, но  ползли. 

А воевода Свенельд долго думал, глядя на стены. Царь или князь? Он заходил — размашисто, грузно. Не дает покоя цена Иосифа — такого куша Свенельд не видал за всю свою жизнь. А князь — и он вспомнил лицо Святослава. Не-е-ет — воевода наконец-то решился. Царю конец — это ясно и идиоту. Нет, с таким князем шутки плохи. И что ему сейчас может предложить царь, у которого ничего нет? У которого и так можно забрать все, надо лишь ворваться в город. А в Саркеле возьмем все, что найдем. Случайно его взгляд нашарил воя, ведущего пленника к князю. И, внутренне похолодев, вызнал Свенельд у болтливого ратника Асмуда, что спойман тот печенег со свертком. А сверток из крепости, и он в руках воеводы Асмуда. А  вести его, перебежчика и лазутчика,  надобно к князю.
  — Ступай, сами справимся, — вперился взглядом недобрым в печенега Свенельд. 
  — Да, воевода Асмуд  просит помощи. Трудно ему там, много наших легло.
  — И о том известим князя, — Свенельд все изучал печенега, и под его ласковым взглядом печенег задрожал. Воин побежал — там, у Асмуда, жарко.
  — Собака, — устало выдохнул Свенельд, и его пальцы стиснули тонкую грязную  шею.

Воины Асмуда, по колено в своей крови, забрались на стены. Три раза он посылал к князю — помоги! Три — и все разы гонцов принимал Свенельд.
  — Держитесь! — Рявкал он на гонцов. — Князю самому тяжко.
И дружина, забравшись на стены, пропала. Вместе со своим воеводой — хмурым, усатым и тучным. Легла, отвлекая хазарский цвет армии на себя, пока великан Икмор с кучкой таких же безумцев не влез на заброшенный участок стены и проломился к воротам, раскидывая хазар, как щенков. И Святослав сам повел на решающий штурм; и бился князь русов, проламывая плотную пробку хазар, в давке спертого дыхания, криков и стонов, в давке поножовщины, хрипа и перекошенных лиц, пока не поредела толпа, и в ворота хлынула конница, копытами разметав последние кучки защитников.

 Свенельд со своими варягами упорно лез во дворец царя. Лез, шагая по трупам. Завязалась бойня с личной гвардией Иосифа — богатуры, видя бешенство воеводы, бросили сабли и склонили головы.
  — Всех убить! — Крикнул Свенельд, врываясь в покои. И варяги, недоуменно пожав плечами — Зачем убивать таких молодцов, если можно продать? — зарубили всех их, покорно склонивших головы, в последний миг обративших к ним свои черные глаза с проклятием — зачем?!  Мы же сдались!

Свенельду не нужны были живые — в плену князя кто-то может сболтнуть лишнее, покупая себе свободу. И Свенельд, с удара ноги опрокинув обернувшегося и сгорбленного царя, топором развалил ему грудь. А за стенами войско князя, разъеренное трудной осадой, вырезало непокорных горожан. И печенеги боялись сунутся — можно попасть в горячке под тяжелую руку русов. Потом, пограбим потом, когда русы заберут все самое ценное и уйдут. Нам хватит.

Даже князь, хороня воеводу, не смог сдержать предательской одинокой слезы, скатившейся по щеке и пропавшей в усах.
  — Асмуд, Асмуд, что же ты не крикнул о помощи? Решил сам?
Мертвое нахмуренное лицо воеводы словно хотело что-то сказать. Хотело сказать складкой губ, сжатых; хотело сказать скомканными морщинами лба. Не волнуйся, Асмуд, и спокойно лети к Перуну. Или к Одину — кого больше ты почитал? Князь Святослав мудр, хоть ему всего двадцать шесть. И все реже приглашает новых варягов и викингов, прекрасно зная им цену. А берет своих, русов, которые еще не успели испортиться и продать свою честь за пригорошню золота. И те русы — любой — запросто выйдут с варягом один на один, лишь Святослав даст знак. И от капризов варягов не зависит боле судьба войска, ядро его армии — русы. И жадные горлопаны-викинги давно попритихли, ведь строг князь и быстр на расправу. Не все, конечно не все — есть среди них честные и благородные мужи. Каким был ты, Асмуд, варягом пришедший на Русь и став русом. Спи спокойно, друже — ты отомщен. И за все десять ран, что нашли у тебя на теле, русы спросили в три дорога, наваляв горы трупов. Спи — ведь удалось тебе добиться неслыханного. В первый раз за долгие годы  Свенельд так испугался, как не боялся уже давно. До холодной испарины на спине, до сведенного нутра, до вспухшей вены на лбу. И больше никогда он не станет плести интриг за спиной князя, нет. Не потому, что раскаялся или засовестился Свенельд — сие ему незнакомо. Просто представил он, как князь привязал бы его к двум деревьям, и разорвал на части. Или бы просто утопил, как щенка — а сие Свенельду  позорно, бесчестно. Ведь в глубине души  он тоже чтит закон воина, и посему  должен погибнуть в бою. 

Никифор Второй Фока, Византийский император, рассеяно слушал доклад о границах державы. Сарацины, проклятые сарацины опять вторглись в его владения. Что ж, император лично поведет армию на восток и теперь уж точно раздавит эти полчища саранчи.
  — Император германский, Оттон Первый, готовится выступить против нас.
Да-а-а — куда ни плюнь, враги. Только и ждут, чтоб оттяпать кусок. Византия и сама такая — усмехнулся Никифор.
  — Неспокойно в Болгарии. Восстания...
Император мысленно улетел туда. В вечно раздраженную  Болгарию. Вечно готовую вспыхнуть, пока не придет он, Никифор, и не утопит болгар в крови. И тогда на несколько лет воцарится мир — и болгары, склонив  шеи, утихнут.
  — Мы не платим больше дани болгарам — так им и скажи. И послов их выпороть и с позором выгнать прочь. — Начальник стражи кивнул, повинуясь словам императора, и кинулся исполнять приказание.
  — Что там еще, Калокир? — Взгляд Никифора, твердый и властный, не мигая, смотрел на стоящего перед ним — и Калокиру под этим взглядом  стало не по себе. Хорошо — император вояка, и не силен читать по глазам.
  — Князь русов, Святослав, стер Хазарский каганат с лица земли.
  — Прямо-таки стер? — Встрепенулся Никифор.
  — Да, император. Саркел и Итиль в руинах, каган и царь мертвы.
  — А хазары? — Прищурился император, настукивая пальцами по столу.
  — Князь русов отдал их на съедение печенегам.
  — Жестоко, — брезгливо скривился Никифор, — жестоко и умно. Я бы сам так сделал. Вот что, поедешь на Русь. И с собой возьми золото, много золота. Нам надо убедить этого царя тавроскифов идти на Болгар. Войны на три фронта Византия не выдержит. А так мы убьем двух зайцев. И болгары будут наказаны, и царь русов ослабнет в войне с ними. Ступай, — император отвернулся к окну. Мысли его летели на восток и запад, вычеркнув болгар с головы.

Льстивые, лощеные послы Византийские. И не две личины у них, а все десять.  Их слова — что мед, их улыбки — что изумруды. Они умеют кланяться, умеют хвалить, умеют все — языкастые, велиречивые и коварные. И прибыл с ними во главе сам Калокир, что паутиной змеиной опутал все страны. Что не моргнув, мог одной рукой клясться, другой — сыпать яд в чаши. Нет хитрей и подлее ромеев, грош цена их словам — но князь Святослав и так все знал. И потому позволял им петь ему песни, спрятав усмешку в губах. А сам искал смысл тайный — в быстрых взглядах, в тоне слов, в молчании. И с удивлением слышал:
  — Царь русов, брат императора Византийского. Просим...
Ого — брат! Святослав подмигнул Свенельду — видать, приспичило ромеям. Был же варвар — а тут  братом стал. Воевода все понял и понаглей взглянул на послов — мы вам нужны, не вы.
  — … идти войной на Болгарское царство. А на расходы, — Калокир  хлопнул, и два великана из стражи внесли сундук, — брат твой, император Никифор, шлет тебе это. 
Крышка сундука откинулась — блекло сверкнуло золото.
  — И договор о мире подпишем и дружбе вечной, — посол улыбнулся.
  — Вечной? — Хохотнул князь, и послу стало неловко. 
  — Хорошо! — князь стукнул по столу, и свита посла вздрогнула. — Дня три, недельку все обмозгуем, а потом...


Послы, кланяясь, вышли.
  — Почему ты им не отказал, княже? — Спросил Свенельд, крутя пальцами ус.
  — Никогда никому не отказывай, никогда. Не обещай, но и нет не говори, — дивился Свенельд разумным словам князя. — Отказывая, ты делаешь себе врага. Скажи просто — поможем, но не сейчас. У самих забот много, но поможем.
  — А-а-а, — понял хитрый Свенельд. Хитрый, но до мудрости князя ему далеко. — А золото? Отдать?
  — Нет, воевода, нет, — улыбнулся князь, — я и так на болгар собирался. А тут, — он кивнул на сундук, — помощь.
  — А мне пошто не сказал, княже? — Обиделся Свенельд, отвернувшись.
  — Сам думал, много думал, и не решил. А как эти зашли… — Он кивнул на сундук.
  — С миром вечным? — Треснул Свенельдов смех.
  — Не говори — самому  охота им языки отрезать....

И никто поздним вечером не видел, как Калокир тайно проник к князю, и они очень долго говорили. И Калокир ушел, о чем-то своем напевая, а князь сидел довольный и думал, много думал. Ведь предложил Калокир такое… Самого Никифора Второго Фоку, своего императора, с престола свергнуть. А за это он, Калокир, подпишет договор, в котором будет сказано — Византия признает все земли, отбитые князем русов у царя болгар, за Русью. И даст еще злата столько, что могучие русы прогнутся под тяжестью добычи. Все это говорил Калокир, а князь, впившись в его лицо, себя спрашивал — кто за тобой стоит, посол, что ты так смело тратишь казну Ромейскую? И не ведал сей Калокир, скорпион ядовитый, что князю русов и не очень-то нужен сей договор. Ведь ежели он возьмет земли болгар, то по праву сильного они и так будут его. И попробуй у руса их забери — зубы сломаешь. А насчет денег Ромейских… Византия и так их даст — куда денется? Лишь только вои в остроконечных шлемах и с красными щитами появятся у ее границ — даст, много даст. Чтобы те вои убрались с глаз подальше, дабы не смущать покой Царицы небесной, Византии.
  — И неужели сам ты, Калокир, собрался трон Ромейский примерить? — Вслух раздумывал князь. — Жидковат против Никтифора, нету у тебя мудрости. Хитрость есть, а мудрости нету. Да-а-а — плохи дела у ромеев.

  — Сыну, кони не успели остыть, жинки не успели с воями намиловаться — а ты снова в поход? — Ольга, сухо-поджатая, строго сказала князю. — Землей, своей землей надо заниматься, а не по чужим краям шастать.
  — Мать, — Святослав обнял Ольгу, — ты же здесь у меня.
  — Не шути — речь о Руси идет! — Гневно крикнула Ольга, побагровев. — Да, хазар надо было искоренить. Но теперь...
Святослав  опустил голову. Не понимает мать, что не люб ему Киев. Не понимает, а как объяснишь? Ведь права же, права.
  — Сыну, — тихо и жалобно прошептала она, обняв князя, — старая я. Старая. Руси нужен князь. Голова.
  — Будет, мать, — он встряхнул ее за плечи. — И не старая ты совсем.
  — Не ври, — горькие слезы, не спрашивая, побежали горячим следом. — Иди, — она отвернулась. Святослав, потоптавшись, вышел. Хотел что-то сказать — не сказал.
Не печалься, княгиня Великая. Хотя это намного легче сказать, чем сделать. И как не печалиться, как? Ты, знатная славянка из-под Пскова, которую судьба дала Игорю в жены, управляешь всей Русью. Собираешь ее, судишь, рядишь. И, прозорливая и мудрая, видишь многое, слишком многое. Тяжела для тебя эта ноша. И материнское сердце чует беду — а его не обманешь. Чует, чует беду лютую. Мудр сын, да недальновиден. Воин, но не правитель, не строитель земель. И чуешь ты беду, а ничего поделать не можешь. От большого ума большие печали, княгиня. Но Русь, великая Русь всегда тебя будет помнить. И деяния твои, и веру, что привезла ты с Царь-града и поселила навечно. Хотя и здесь посмеется история. Крестителем назовут Владимира, внука твоего, хоть и крестил он по нужности, не от сердца. Ну и пусть. Причислят тебя к лику святых, и засияешь ты на иконах в церквях. Будет, княгиня, все это будет.

  — Здравствуй, Малуша.
  — И ты здравствуй, княже, — грустно склонила голову Малуша.
  — Почто так? Иль разлюбила? — Князь взял ее за руку, обнял. — А?
  — Как тебя разлюбить, княже, — Малуша покачала головой, вспоминая. — А ты совсем мужем стал. Усищи какие, и взгляд — ух-х-х, боязно!
  — Ну-ка, кажь сыну, — Святослав отодвинул ее. Да, не скажи князю, что сей отрок его сын — и сам догадался бы. Та же упрямая складка губ, те же, цвета неба глаза — или Малушины? Отрок любопытно, из-под бровей,  глядел на великого князя.
  — Ну-у-у, меч-то держишь? И крепко?
  — Крепко, княже,  - засмущался Владимир.
Святослав уже развернулся, потом передумал. Подошел к сыну, присел на корточки и обнял, зашептав ему:
  — Держи, сыну, держи — скоро княжить будешь. Я тебе пока царство завоюю.
  — Правда, отец?
  — Ты что, князю не веришь? — Святослав взъерошил его кудри.
  — Верю, княже. — Склонил голову Владимир.
Иди, княже, дружина ждет. Мало интересовался ты сыновьми, впрочем, как и  всем — кроме новых походов. И жалко — не увидишь ты, княже, как Владимир продолжит твое славное дело. Как от меча русов снова вздрогнет коварная Византия. Как будет он мстить за тебя ей, как будет жечь печенегов, спасая Русь от нашествия. И много славных походов совершит он, много. Будет, и это будет 

Опять заскрипели ладьи, привозя в Киев воев. Опять начищены брони до блеска. Опять с утра до ночи в оружейных стучат наковальней, будто пьяные, шатаясь, кузнецы. Князь русов, Святослав Храбрый, в поход идет. И много, много воев после разгрома хазар к нему идти рады, да Святослав всех не берет. Только опытных, только быстрых. Костяк русов, что стоят по десять на каждого.
  — Прощай, сыну, — Ольга перекрестила Святослава. — Не хочу отпускать, чую беду.
  — Не надо, мать, — нахмурился Святослав. — Разве кто так воинов провожает?
  — И правда, княже, — Ольга скупо улыбнулась. — Но вот любаву твою, Малушу, я в Новгород вышлю. С сыном Владимиром — пускай там княжит. И так люд болтает.
  — Он всегда болтает, мать. А ты вышли, тебе видней. А я пока для сыновей царство добуду — огромное.
  — Добудь, но и нас стереги, — Ольга нахмурилась. — И не тащи, я прошу тебя, кучи захваченных девок. Грех это, сыну, грех.
  — Да когда это было грехом? — Искренне удивился князь, и Ольга отступила:
  — Говорю — баб пять возов не тащи, теремов уже не хватает.

Шелестела листва, провожая воинов. Плакали бабы, не зная, кто они будут — жинки или вдовы? Босоногая ребятня бежала вслед войску, мечтая вырасти побыстрей. А воины шли, захватив с собой горсть земли и полной грудью вдыхая родимый воздух, чтобы его запомнить.

Петр Первый, смиренный и кроткий болгарский царь, выслушал весть, что русы вторглись в его владения. Так быстро?! Лазутчики ж доносили — войско Святослава далеко. А сейчас князь русов уже у него на земле — и пяток городков пали, молниеносно захваченные русами. Ладно,  русов, доносят, мало — у Петра втрое большая армия. Как тяжело ему и его стране — зажаты между дикими тавроскифами и жадными, прожорливыми ромеями. И даже те, кто идет грабить тех самых ромеев, проходят по его болгарской земле. Царь Петр хлопнул в ладоши:
  — Мы выступаем на русов. 

  — Дунай, княже, — всмотрелся в даль стоящий на носу ладьи дружинник. — И там войско.
  — Большое? — Святослав подошел и закрылся от солнца ладонью.
  — Раза в три больше нашего. Тыщ тридцать, поди. И конница, как у ромеев. Катафрактарии, — тяжело вздохнул дружинник. — В железе все они, княже, и кони их.
  — Тем лучше, — к удивлению воина, улыбнулся князь. — Передай остальным ладьям — смотреть на нас. И делать все, что мы делаем.
  — Сполню, — склонил голову воин, приложив руку к груди.

  — Им  на берег не сойти, если они не безумцы, — командир армии оглядел ладьи русов. — Как только они причалят и начнут строиться, твоя конница, Симеон, сбросит их в реку тяжелым ударом. А пехота доделает то, что начнут твои всадники.
Ладьи русов резко свернули к берегу.
Симеон удивленно поднял бровь:
  — Впервые вижу таких глупцов. Самим торопиться к нам в руки.
  — Тем лучше для нас, — резко бросил командир. — Симеон, твоя конница растянулась. Собери ее в кулак. Пехота — в фалангу! — Уже не ему, а куда-то за спину, прокричал командир. И огромное тесто болгарской армии зашевелилось.
  — Слушаюсь, — ответил Симеон. — Пока русы будут строиться, конница будет готова.
  — Раздави их, Симеон, и царь будет щедр к тебе. Очень щедр.
  — Это мой долг, — благодарно вспыхнул глазами верный слуга царя.

Конница, на пригорке, неуклюже начала равняться. Скрипя броней, толкаясь длинными копьями. Мало места на крутом склоне — но русы еще далеко. Они гребли, не сбавляя скорости — странные. Так принимать бой — в самом низу, у воды, где  сам склон поможет закованным в броню всадникам вылететь прямо на них. Русы сошли с ума — всадники все пихались, мешая друг другу. Склон неровный, это не чистое поле. Ну ладно, пустяки — конница в беге вытянется валом. И этот вал утопит в Дунае глупых и странных русов. Симеон почувствовал знакомую радостную дрожь перед самым началом боя. Дрожь возбуждения, азарт, да еще нетерпеливое фыркание коня. Сейчас, все случится сейчас. Ладьи русов взлетели на отмель, взъерошив носами песок. И с них посыпались воины.

Симеон поглядел на конницу, усмехнулся и приосанился.  Он обожал такие мгновения — сейчас она стронется, раскачиваясь боками, и почешет, почешет, почешет, своим тяжелым размахом сливаясь в единое стадо. Сейчас, по его вскрику. Но надо обождать, пока враг соберется в плотную пробку. Надо, чтоб ни один пуд железа в этом катке не пропал даром. Надо… Он обернулся к реке — и не поверил глазам. Спрыгнувшие в воду русы, как один, выскочили на берег и разом побежали. Туда, наверх, где, еле поместистившись на кочке-пригорке, пыталась развернуться конница. А русы бежали — ладьи, еще и еще, подгребали к берегу. И с них, в догонку первым, прыгая в воду по грудь, вырывались на берег воины. Этого не могло быть — но это было! Русы не стали строиться, подставляя себя под удар, а ринулись вперед. Пешие, в гору, атаковали тяжелую конницу!
  — Что это? — Растерялся Симеон. — Что они делают?
Русы бежали группами и поодиночке, новые мокрые догоняли первых. Не плотным строем, а кучками. Внезапно прожгла мысль — русы крадут разбег! Симеон оцепенел.  Даже если сейчас дать сигнал к атаке — конница, кривая и неуклюжая, не успеет набрать разгон. Разгон, без которого она не грозная сила. а многотонный мешающий сброд, стиснутый оковой доспехов. Ведь русы уже покрыли половину расстояния от берега до холма. Уже — и не дать сигнал, чтоб конница расступилась, уступив дорогу пехоте. Коннице просто некуда отступать — везде овраги и буреломы. Боги!!! Он с ужасом повернулся на командира. Тот сразу понял, что случилось страшное. Грозная сила оказалась тряпкой, потому что русы все просчитали и оставили их в дураках! Русы сами выбрали место, неудобное для них, болгар. И русы сделали невозможное — они атаковали тяжелую конницу пешими! И Симеон, увидев бешенный взгляд командира, бросил конницу на врага. Сам повел ее, зная, что иначе достанется смерть. Не важно, какая — только долгая и мучительная. С позором, в темнице, с помоями черни. С заплеванным именем, несмотря на прежние удалые заслуги. И это пятно не смыть — поздно. Лучше так, в бою. И поэтому, взлетев на коня, он под растерянные взгляды всадников поскакал вперед. Туда, навстечу неприветливым хмурым русам. Поздно, слишком поздно. Катафрактарии еще не успели сменить тягучую  поступь коней  на бег, не успели еще раскачаться, как в них влетели русы, с копьями и мечами наперевес. Легкие русы, чувствувшие себя среди утесов-конников свободно, как рыбы в воде. Один удар, один толчок — и каменный истукан, накренившись, падает вниз. Где ему уже не подняться, где конь, сам закованный, придавив его, переломает. Где по нему, живому, прыгают новые свежие русы.
  — Господи! — Надреснутым голосом прошептал командир. Конница стояла, слепая и замороженная, а в ней, шуруя мечами и копьями,  плясали русы. Плясали, превращая в кашу гордость Болгарии. Командир скрипнул зубами — этот хвастун-Симеон сгинул, пропав под топором руса, на свое же счастье. И ответ за все перед царем придется держать ему.
  — Пускайте пехоту! —  Он отдал приказ. А как по-другому? Хоть и глупый приказ, но мужа. И сына земли болгарской. Пускать куда? В это месиво? Где бесславно и бесполезно пропадала сверкающая махина. Где русы, вылетая из-под коней, просто рубили им ноги. Где всадников, запаянных в седло, глушили ударом сзади. Где русы расческой прошли катафрактариев, оставив тех глухо стонать в пудовых доспехах.
  — Пехоту! — Командир стоял, оглушенный, как будто его самого огрели булавой. А пехота, которую погнали на русов, шла неуверенно и обреченно. И не было огня в глазах, не было твердой поступи. Еще бы, так начать бой! Они ждали другого. Они ждали, что следом за славной конницей пехота пойдет догрызать то, что останется от катка катафрактариев. Ждали — но чтоб такое… Кто такие эти демоны, что за короткое время сломали копыта цвету их армии? Кто? Таких они еще не встречали. Чтоб так рубиться — по-дикому, это они видели только что! Пехота, печальная,  шла...

Затоптав конников, русы взобрались на холм. И стали строиться под крики чубатого мужа. Болгары мрачнели, глядя из-подлобья на русов. Это их царь, плечистый и окровавленный? И он сам водит их в бой? А где же наш? Сидит далеко отсюда? Почему он не здесь, впереди? Чтоб сразиться вот с этим волкодавом, царем русов?  Болгары роптали, в пол голоса.
Русы, выстроившись, пошли. С берега через своих  стрельцы щелкнули стрелами. Раз, второй, третий. А потом, бросив луки и взяв мечи, стали добивать хрипящую конницу. А русы шли, неторопливо, уверенные в себе, ногами загребая болгарскую пыль.
  — Почнем, братие! — Взревел их царь, и болгары вздрогнули. И кучка русов, втрое меньше их войска, показалась несметной ордой. А их царь, бегущий с мечом впереди — огромным исполином с разинутой пастью, которая вот-вот проглотит. И болгары от сшибки треснули, сразу и бесповоротно. Как будто и не было их тут, в поле дунайском. Да и как устоять под взмахами страшных секир? Как устоять, когда варяги, эти северные медведи, сразу врубились во фланг и пошли махать топорами, бешенные и свирепые? Как устоять — великан рядом с царем русов, на две головы выше войска, огромной палицей забивал трех пехотинцев враз? Как — когда твоему командиру чубатый чокнутый  царь ударом меча снес голову, словно качан капусты? Как?

Царь болгарский, в коих данниках сама Византия, с ужасом слушал доклад, как его  армия с поля боя бежала. Нет, большинству удалось уйти. Нет — русы всех не пленили, да и как могут десять тысяч пленить тридцать?
  — А разбить, значит, могут?! — Выкрикнул царь в прыщавую рожу гонца. Гонец, сбиваясь, продолжил. Армия вроде бы есть, но… Есть двадцать тысяч и даже больше, но это уже не армия. Это просто напуганные бараны, которые от одного имени русов начинают слабеть нутром. И собери их теперь, разбежавшихся и дрожащих, по всей Болгарии.
  — И что же князь русов? — Царь обрел привычную кротость, и гонец продолжил, смелея:
  — Он берет города. Все, что попадаются ему на пути. Один город оказал ожесточенное сопротивление — и Святослав вырезал двадцать тысяч, самых знатных посадив на колы.
Царя передернуло:
  — Варвар, мы давно так не делаем.
Гонец поклонился:
  — Да, но это работает. Теперь остальные города сдаются русу без боя.
  — Иди, — тишайшим голосом молвил царь. — На все воля божья.
  — Да, мой царь, — ответил дерзкий гонец. — Но скоро рус подойдет к столице.
Гонец, согнувшись, долго ждал — но царь словно застыл, смотря в окно. Его губы шептали молитвы. Почему люди не живут в кротости и смирении, как завещал Господь? Почему? Царь русов язычник, и приносит жертвы кровью — вот почему. Но тогда почему сама Византия, кладезь Господень, действует точно так же, а порой и более жестоко? Не понять....

Плачет земля болгарская, плачет. Пришел на нее князь грозный, и силушку привел. А силушка та крепка и в боях обкатана, шрамами сечена, к победам привыкша. И силушке той неведомо,  есть ли на всем белом свете  другая силушка, которую  не одолеть бы им было. И гуляют молодцы в городах. И плачут, но не все, девки-полонянки болгарские. Поначалу — да, плачут, но узнавши руса-воина, счастливо задыхаясь под ним, сильным  и бугристым, льнут полонянки, льнут, полюбив незнакомый холод синих глаз, незнакомый честный громкий смех — Никто не смеется так, как русы!,  - незнакомую жажду жизни и удаль. Да еще всему виной непостоянное женское сердце — всегда его заберет победитель. Всегда. Потому как в крови бабьей и в сердце — добычей быть сильного. Самого сильного.

Икмор с дружиной влетел в дворец болгарского князя. Визжали бабы — холопки и знатные. Посреди залы лежал зарубленный местный князь. Лежал, и вязко-красная лужа с его головы густела на шкуре медвежьей. Город пал — и разгоряченные битвой русы врывались в дома на правах победителей. Икмор забегал по залам. Дружинники, хохоча и бросая мечи, ловили растрепанных девок. Кто-то гремел драгоценной посудой, сваливая все и завязывая в кули. Икмор с ноги вышиб запертую дверь. Там, у окна, обернулись — одна седая, другая юная. 
  — Возьмите все, — сухим тоном сказала старая. — Все, только ее не троньте. 
 Икмор подошел. Мать и дочь — обе разные, но неуловимо похожи. Он взял за локоть юную и повел за собой.
  — Я  умоляю — не троньте ее! Она княжна! — Старая протянула руки.
  — Я? Не трону, — насмешливо улыбнулся гигант. — Княжна только для князя  - если это тебя утешит. 
Юная, с полными слез глазами, обернулась — мать у окна, рухнув на колени, забилась в крике. Икмор недовольно поморщился — нет противней вещи на свете, чем пронзительный бабий визг. Потом усмехнулся — сейчас будет другу подарок. Князь любит девок и больно охоч до них. А эта на диво хороша! Пусть Святослав отдохнет после боя, надо отведать и женской ласки. Не все ж между потными воинами спать да города брать. А себе Икмор найдет — вон на улицах сколько бегают, задрав подолы.
В покои, которые занял князь русов, ввели девушку. Святослав лишь раз взглянул на нее — и его расширенные зрачки съели красавицу. Проглотили, сожрали, забрали. Боги явно старались, когда ее делали — он любовался пленницей. Черноокая, большеглазая, брови — что лук натянутый. А взгляд так и мечет молнии — видать, благородна и горда. Только вишневые губы дрожат мелкой рябью —  боится. Он обошел ее — черные волнистые волосы струились по спине, до выпуклых половинок зада. И сорочке не скрыть стройного тела пленницы, плавного изгиба бедер, точеных плеч, острых грудей-чашек, вздымающихся от волнения.
  — Не бойся, не съем, — князь уткнулся носом ей в шею. Пленница отшатнулась. Сильная рука князя обхватила ее  и нагнула к себе.
  — Не бойся, я сказал, — и она, замерев, стояла. Что ему надо, этому сильному варвару? Другие — те, за окном, откуда несутся крики — накинулись бы, срывая одежды, ударом в лицо опрокидывая, а он стоял сзади, дыша горячо ей в затылок, и ждал. Чего? Князь и сам не знал. Эта пленница не такая, как все. И сейчас она застыла перед ним, беззащитная, гордая. Ее раньше не захватывали, она не была наложницей, ей незнаком блуд — внезапно догадался князь. Она не валялась в ногах, не брала его за руку и не вела в кровать с раболепно-угодливым взглядом, как делали те, другие, в каждом захваченном городе. Эта осанка, горящий взгляд, разлившийся румянец, дрожь — все говорило о ее чистоте. И ее запах, бабий дивный запах, что сводит с ума. Напоминающий о доме, заставляющий биться сердце. Чуть терпкий, дразнящий, душистый, что парное молоко, кружащий голову и раскаляющий кровь. Святослав подхватил ее на руки и понес. Полонянка задергалась, пытаясь его укусить, и замолотила кулаками по лицу. Смешная — князь бросил ее на кровать. Она только раззадорила его еще больше. Князь к ней наклонился — и она утонула в сверкающих синих глазах. И обмякла, не понимая, что говорит этот рус на чужом языке, лишь бабьему чутью доверяя — он не сделает плохо и больно. Не убьет, не ударит, не отдаст на потеху толпе. Она это услышала в тоне голоса, в восхищенном взгляде, в сильных негрубых руках. И этот плечистый рус самый знатный из всех диких воинов, тех, что легко, словно тыквы, вырезали их город. И она покорилась, отдалась, закрыв глаза, слыша треск порванной сорочки. Он жадно мял юное шелковое тело, проводя загрубевшей ладонью по выпавшим из-под ткани грудям. И там, где бежала его ладонь, было жарко и волшебно. Там горела кожа, и груди, бесстыдно набухшие, дерзко смотрели князю в лицо. А он целовал их, жадной рукой забираясь ниже. И что-то шептал ей на ухо, раздвигая покорные бедра. И не было больно, и страх ушел. Пленница, прикусив губу, разметала волосы, извиваясь — князь скользил в нее, сильно, с раскачки. Руки пленницы сами, сквозь пелену нахлынувшего тумана, обвили крепкую спину князя.
  — Красивая, милая, — такие чужие певучие слова; его хриплый шепот — последнее, что она помнила, перед тем, как взлететь и упасть...
И они спали, уставшие — тяжелая рука князя придавила ее немного. Его грозное лицо во сне стало добрым — она долго его изучала. Пленница, замученная и счастливая, пальцами гладила тело великого князя. И он спросонья опять сграбастал, подмял под себя, стиснул и проткнул. Еще и еще, вертя ее, словно куклу. И княжна опять улетала, раздавленная, вспотевшая и кричащая. А потом за русом пришли его грубые дикари, и она отдыхала одна, смеясь и плача. И знала, что никогда не забудет руса. Лишь бы он вернулся — Господи, ну пожалуйста-а-а...
  — Святосляб, — пыталась запомнить чудное имя.

Вот и Преслава, столица Болгарского царства. Сюда стянуты лучшие силы болгар, лучшие из оставшихся худших. Святослав внимательно смотрел на город. Здесь, и только здесь будет его столица. Здесь, в середине мира, на перепутье дорог между западом и востоком. Русы должны встать крепко, обосноваться, чтоб со всех получать дань. Пусть трое сынов правят там, на Руси. А столица Руси сейчас перед ним, нужно всего лишь малое — взять ее. А там… Можно потрепать Византию — пущай поделится землями. Можно попробовать на зуб императора германцев Оттона — тоже пусть отвалит плодородный кусок. Можно, все можно. Подъехал Свенельд на коне.
  — Княже, пора начинать.
  — Ведаю, — молвил князь. — Но… Пусть сегодня дружина ударит так, для виду. Ударит — и, испугавшись, отступит.
  — Пошто так, княже? — Удивление на лице воеводы.
  — Видишь, какие стены высокие? — Святослав кивнул на Преславу. — Много людей потеряем, постреляют из крепости. А наши достать не смогут.
  — А отступив, там мы всех и положим, — догадался Свенельд. — И их лучники побоятся стрелять, дабы своих не задеть.
  — Верно, — кивнул Святослав. — Только отступят пусть так, чтобы враг поверил.
  — А вот это самое трудное, — скупо засмеялся воевода. — Не было еще этого.
  — Пусть ребята побалуются, пошуткуют. Скажи, — рука Святослава хлопнула по плечу воеводы, — игра такая.
  — Игра, говоришь, княже?  Давай поиграем. — Свенельд будто помолодел от предстоящей забавы. Князь прав — надо людей беречь. Бросив войско на стены, положить его там — то любой олух может.
  — Хитер, — смеялся в ус воевода, скликая свою дружину.

Болгары стояли, решительные и готовые. Их командир, бесстрашный и жесткий Филипп одноглазый, смотрел на дружины русов. Как рассвело, он построил воинов внутри крепости  и долго ходил вдоль рядов, говоря, говоря, говоря.
  — Да — русы сильны. Да — они побеждают. Да — болгары еще не встречали таких бойцов. Но, — его лиловый выбитый глаз развернулся к воям, — они лишь люди. Просто смертные люди.
И приказал вывести пленного руса. Руса, в цепях, бросили на колени.
  — Всего лишь люди-и-и, — заорал в небо Филипп и мечом проткнул руса насквозь. Удар с ноги — и рус, съехав с меча, завалился в бок.
  — Там, — захрипел страшно Филипп, и его глаз побежал по рядам, — там ваши жены и дети. — Меч Филиппа уперся в город; жидкие капли крови сосульками свесились с лезвия вниз. — Что вы скажете им? И неужели эти, — он пнул ногой мертвого руса, — такие страшные?
Рев болгарского войска, стук мечей о щиты — перед ним сейчас стояла армия. Армия, которой не было еще вчера, сегодня проснулась новой. И ходили плечи, мечтая в бой; и  каменели кисти, сжимая мечи.
  — У-у-у-у, — стучали мечи о щиты вслед командиру-уроду. А он шел, прихрамывая, своими прыгающими шагами — и его прямая спина вселяла уверенность.
  — В бо-о-ой! — Заорал воевода так, что присели кони. Дружины варягов и русов пошли. Слитно,  тысяченогой  гусеницей, морем металла и красных щитов. Морем остроконечных шлемов русов и круглых, варяжских… Осталось чуть-чуть до болгар — и русы сорвались в бег. С крепости засвистели стрелы. Микола уже размахнулся, выбрав болгарина — и тут же всхрапнул со стрелой в кадыке. Жалко — подумал он, выгнувшись на земле и пуская со рта бордовый компот. Так никого не забрал, не успел. Жалко — меч болгарина сверху с треском  упал ему в грудь. Там и здесь армия русов редела, поливаемая  стрелами. Русы, добежав, прыгнули — и болгарское войско, что шар, отскочило к стене. Пошла рубка. Болгары стояли, и каждый нет-нет да бросал взгляд на командира-отца. Вон он, на коне, успевает везде. Первые два ряда с той и другой стороны  сгинули, скошенные. И воины карабкались по телам, чтоб, заколов друг друга, упасть к своим братьям. Вал спящих воинов рос. Филипп звонко крикнул, хлестанув руса сверху — и болгары, смотря на него, надавили. Стиснув зубы, опершись спиною, взрывая ногами землю. И русы просели — медленно и скрипуче. Русы просели! Дружный рев болгар — и бочка русов качнулась и подалась назад. И болгары, сатанея от радости, все давили. И русы шли, отступая неторопливо, отбиваясь от наседавших булгар. Шли, огрызаясь —  но шли, и назад. Отступая! Булгары прибавили… Еще чуть — и русы побегут.
  — Пора! — Выдохнул  Святослав. И под рев рога русы встали. А князь кивнул Икмору на одноглазого командира. Треугольник русов, с Икмором на острие, порвал болгарскую шеренгу и пополз к  Филиппу. А болгарское войско все шло, наступая, и вдруг стукнулось о стену вставших русов. И осело передними, напоровшись на выставленные мечи. Вжик — с-под раскрытых щитов ударили русы. Щиты тут же закрылись, русы сделали шаг и щитами отбросили. Вжик — новый выпад, закрылись, толчок. Болгары делали все, что могли и умели. Их командир кидал коня копытами  в толпу красных щитов, поражая отвагой даже варягов. Палица Икмора, ухнувшая откуда-то сбоку, снесла всадника вместе с конем. И болгары, увидев это, замешкались на свою же погибель. Снова холодком по спине пробежал противный страх. Снова русы казались чудовищами. Ряды замешкавшихся болгар, стоящие первыми, вырезали проклятые русы. Да еще в затылки затрубил противный рог варваров — и, отсекая болгар от крепости, на свежих конях неслись бородатые варяги. Войско, лишенное комадира, развалилось кусками — и те куски съедало плотным строем войско русов. А отступавших в спины накрыло облако стрел. Стрельцы-бездельники, наконец,  заработали — мишени были как на ладони. Болгары бросали мечи, падая на колени, роняя униженно головы — но свирепые русы в запале не могли остановиться и булавами гвоздили сдавшихся.
Святослав вытер лоб и воткнул окровавленный меч в землю.
  — Назовем его Переяславец, — кивнул он на город. — Будет наша столица.
  — Ого, — подошел великан-Икмор. — Не далеко ли, княже, от Руси столица?
  — Ты не понял, — серьезно ответил князь. — Здесь теперь Русь, здесь.
  — Хм, — великан откинул расколотую палицу. — Как скажешь, княже — здесь так здесь. Пойду тогда в город, гляну девок столичных.
Они заржали — раскатисто, громко. А из старой столицы, Преславы, выходили унылые люди. И, свесив головы, шли к князю русов — может, удастся спасти горожан?
Князь спал — чутко и крепко. Как всегда — воин должен и спящий, услышав свист стрелы, успеть крутануться, успеть припасть. В покои кто-то бесшумно вошел. Навис над ним — рука Святослава поймала шею.
  — Княжна? — Он приподнялся с кровати и разжал пальцы. — Болгарочка-а-а
  — Святосляб, — кашляя, поперхнулась она. Дернула шнурок — и одежда, скользя, упала вниз. Острые груди, увенчанные вишенками, ткнулись в лицо изумленному Святославу.
  — На, — засмеялась она, и ее  звонкий смех был как журчание ручейка.
Она долго играла с князем — дразня, обжигая губами. Маленькие ладони ползали по нему, пока он, не взъярившись от нетерпения, толкнул княжну в спину. Она упала на локти — сильные руки князя схватили ее половинки зада в клещи. Он толкал — княжна, раскачавшись, стонала, ныряя вперед и обратно. Забыв обо всем на свете. Как и князь — его глаза прилипли к бесстыдно выгнутым, тускло сияющим белизной половинкам попы прекрасной княжны. Она зашлась в крике — и белая попа кидалась навстречу протыкающему ее князю.
  — Тише ты, тише, чумовая, — сипло смеялся вспотевший князь, огрубевшей рукой накрывая ей рот. — Дружину разбудишь.
Княжна не поняла и, замычав, впилась зубами в ладонь. И дернулась в последнем броске, и гулко шлепнула раскрасневшимся задом князю в живот. Да так и осталась, выгнувшись, растрепанная, в бисеринках пота, счастливая. Потом  рухнула на кровать, не выпуская сомлевшего князя из себя. И ее белоснежная попа хранила бордовые отпечатки наглых рук князя. А утром в огромной бочке сидел Святослав, и княжна, забавно воркуя, мыла могучего руса  царскими благовониями. Потом и сама прыгнула в бочку. Не помещались — они засмеялись. Выскочили из бочки — руки князя прижали ее к стене. И княжну снова кололи и резали сзади растопыренной лягушкой с выставленной назад попой — она, выгнувшись, звонко скулила, подставляя себя под меч. После цепко сжимала бедра и отдыхала — семя сильного руса не должно пропасть. Пусть уйдет князь, бросив ее здесь, — Хоть и страшно в этом признаться! — но, глядя в глаза сына, глаза цвета неба, она будет вспоминать о нем, могучем царе варваров из далекой Руси. И тот сын — Сомнений нет! — будет смел, мудр и силен, как его отец. А болгарам нужна, очень нужна породистая кровь волков с Севера. И тот сын, наследуя нрав отца, вполне может стать царем. Княжна заснула с блаженной улыбкой — и ей снился князь, берущий ее нежно-грубо.

Славно в Киеве, славно и сытно. Упитаны бока коров, белы стены города, румяны и озорны взглядом девки. Все хорошо, только подлые печенеги, прослышав, что князь далеко, пришли со степи под стены. И стало черно вокруг Киева на три полета стрелы — много шакалов стянулось сюда. Много — а защитников в городе мало. Вышла на стены Ольга. И крикнула резко, как плеткой хлестнула: 
  — Что нужно, хан?
  — В гости пришел, — снизу ответил хан.
  — В гости? Гостям всегда рады. Оставь оружие и входи.
  — Э-э-э, печенегу нельзя без оружия, — оскалился хан  кривозубым ртом. — Таков наш закон.
  — У нас закон другой, — сухо ответила Ольга. — С оружием в гости не ходят.
  — А где Святослав, князь великий? Слышал, — хан прищурился, — он далеко.
  — У тебя плохие уши, хан, — бросила сверху Ольга. — Он идет сюда с войском.
  — Да? — Покачал головой хан. — Я подожду его, друга своего. — И засмеялся, откинув голову. У лучника на стене зазудели пальцы — так и охота пустить стрелу в приоткрытый рот, чтоб прервать этот лающий смех.
Ольга сошла со стен. Ведь говорила ему, говорила! А он… Все воюет, новые страны себе берет. А мы, мы как же?
  — Воевода, — ледяным голосом кликнула Ольга, и воевода вскочил, — гонца к Святославу. Передашь на словах. Печенегов тыщ пять, может — больше. Они обложили город. Сколько мы выдюжим — одному Богу известно. Выручай, княже.
И дерзкий гонец, не побоявшись рабства у печенегов, одетый, как все они, ночью бросился в воду. И пять диких всадников сорвались на вплеск, и долго смотрели на воду. Круги есть, а в воде — никого. Может, с Киева камень кинули? Печенеги, почесываясь, лопотали — и не видно  было им в темноте кончика камышовой трубки, что плыла по реке куда-то.
День. второй, третий стояли шакалы у стен. И насмехались:
  — Где там великий князь? Не заболел ли?
Ольга, отвернувшись к иконе, крестилась:
  — Господи, помоги. Не оставь… Оборони...
Мычали коровы, не гулянные. Хмуры были лица девок и кучки воев. Затих Киев — ждет. Лишь одна ребятня беззаботна и радостна — вон, копошится в лужах.

  — Беда, княже, беда! — Ворвался Свенельд, и по его гневному взгляду князь понял — случилось страшное. — Поганые осадили город!
  — Эх, изрубить бы их всех тогда, под Саркелом! — Стукнул по столу князь. — Столько городов тут взяли — почитай, с пол сотни. И теперь все бросай.
  — Выступае-е-е-м! — Разнеслось по булгарской столице. И русы грузились в ладьи, оставляя занеженных размочаленных пленниц. И грузили пьяных — ничего, проспятся. Князь с авнгардом налегке полетел вперед — ладьи сзади, груженные, отстали и превратились в точки. Пузаты ладьи, богаты — но никто не тронет, не посмеет. Да и кому трогать-то? 

Теряли терпение печенеги, кружа на мохнатых конях. Скрипели зубами на стены. Скоро, совсем скоро пойдут они на штурм. А в городе что — триста воев. Триста — против пяти тысяч. И Ольга смотрела вдаль, надеясь, что сейчас, с горизонта, вынырнут змеей красные щиты. Смотрела до боли в глазах. Нет — смотри не смотри. Как тяжело быть сильной — кто бы знал! Она повернулась к иконе.
  — Княже, — из травы вылез лазутчик, — печенеги все спят. Видать, думают, мы далече.
  — Это славно, — ответил князь с коня. — Дозорные у них есть?
  — Есть, с десяток.
  — Возьми ребят и всех вырежи — тихо! Чтоб ни одна собака голос не подала, — Святослав глядел в темень ночи.
  — Сполню, княже, — лазутчик бесшумно исчез. Десяток дружинников — кто полегче — с ножами в зубах поползли. Спустя время филин ухнул три раза.
  — Готово! — Каркнул Свенельд. Дружина князя, вся на конях, вытянулась дугой.
  — Хана — живым! — Приказал жестко князь, и кони пошли. Разом — воины доставали луки.
Тиха ночь в степи и мягка. Стрекотали кузнечики, да случайная птица нет-нет да гукала. Хорошо-то как — теплый ветер ласково убаюкивал. Печенеги спали безмятежным сном сильного, в навалку, храпя в плечи соседу. Раздался свист — слепые стрелы упали с неба. Еще, еще, еще — понеслись стоны раненных. Где, что, откуда — сонные печенеги пытались очухаться. Из темноты все летели и падали стрелы, тяжелые стрелы русов. Прошивая навылет, дырявя кибитки, где клубком в панике шарахались печенеги. И сквозь свист печенеги услышали гул. И этот гул накатывал, и все ближе и ближе дрожала земля. Самые бойкие из печенегов припустили к коням — увы! Коней кто-то вспугнул, отогнав подальше. Они верещали — недолго. В испуганно-сонное стадо влетела гулкая конница. И прошлась по кибиткам, прошлась по лежачим, сшибая грудью вскочивших. Русы бросали коней на шевелящиеся кибитки и, прыгнув на них, вздевали тех на дыбы. И кони, заржав рассержено, вплющивали копыта в кули печенегов. И рус, свесившись, тыкал пару раз мечом в поломанную копытами кучу. Треск, крики, стоны — вой печенегов услышали в Киеве. Первая же волна унесла на копытах три тысячи черных. Разметала, что конские лепехи  по пашне. Остальных, разбежавшихся, привычные к темноте русы находили булавами и мечами. Волной кружили всадники, догоняя орущие кучки поганых. Раз — вплющит рус с коня сверху. Два — догонит в спину топором второго. Три — конем отгонит на своего же третьего. А свой и рад, задорно крякнув, вгваздает сверху. Плохо бегаете вы, печенеги, на своих кривоватых ногах. На коне вы привыкли с дества, потому и пешие, что трава. Потому не уйти вам от барса, который вернулся в свое лежбище. Ох, и раздолбили же вас сегодня!
  — Сколько у них осталось? — Святослав не сводил упертого взгляда с хана. Хана, стоящего на коленях перед ним.
  — Три сотни, — ответил Лют. Утерся сын самого Свенельда рукой, в почете у князя. Утерся и ждал — что княже решит?
  — А наших легло? — Ну и тяжел взгляд руса — опустил глаза хан.
  — Сотня, две.
  — Ты почему, пес, на мой город напал? — От стужи голоса хана шатнуло. Он, превозмогая себя, поднял глаза.
  — Великий князь, в гости шел, — залепетал хан. — В живых же всех оставил.
  — А мог и убить? — Криво усмехнулся князь, и хан понял, что это приговор.
  — Вырезать всех. Нет, с десяток оставить — пусть расскажут своим, — обернулся князь к Люту. — Этого, — он глянул на хана, как на навозную кучу, — разметать конями.
  — Не-е-ет, великий князь, не-е-ет! — Резанул истошный крик по ушам. Два дюжих дружинника, подхватив брыкающегося хана, понесли его к коням.
Никифор, император ромейский, с пристрастием допытывал Калокира.
  — Поначалу все шло хорошо, император, — доложил Калокир. — Царь русов обрушился на болгар и разбил их всех, помогая нам. Но… Он не ослаб в борьбе с ними, скорее, наоборот. Его мощь и сила лишь возросла. И сейчас болгары, прикажи им царь русов, с радостью с ним пойдут против нас.
  — А-а-а, вот так. значит. А как же твои печенеги? — Император вгляделся в хитрого Калокира. — Ты послал им весточку, что князь далеко и Киев беззащитен?
  — И только поэтому, — учтиво ответил Калокир, — князь не у наших границ, а, бросив все, кинулся в Киев.
  — Ну-у-у, хоть что-то хорошее из вестей, — откинулся в кресле Никифор. — И что печенеги?
  — Эти псы ни на что не годны, — скривился Калокир. — Князь упал на них барсом.
  — И что? — Потер ладоши Никифор. Когда другие воюют — Византия смеется.
  — Тяжелая конница русов два раза прошлась по грязному спящему стаду, — и Калокир рассмеялся — в тон императору. — С пятитысячной орды остался десяток — и то затем, чтоб рассказать остальным печенегам, каково это, злить великого князя.
  — Умно, — кивнул император, — умно и дальновидно. А что он сделал с их ханом?
  — Его разметали конями, — зевнул Калокир и встретил непонимающий взгляд императора. — Два всадника привязали ноги хана к своим лошадям, разогнались и разъехались перед деревом. И стало две половинки хана.
  — Уф, — передернул плечами император. — Ты знаешь, — он задумался, — меня беспокоит князь русов, очень беспокоит.
  — Русь всегда была беспокойной, — отмахнулся Калокир.
  — Нет, не то, все не то, — вскочил с кресла Никифор. — Прошлые князья, если не грызлись меж собой, приходили раз в пять лет к Царьграду — и, взяв золота, уходили. Или мы их топили своим огнем, как князя Игоря, помнишь?
Калокир кивнул.
  — Этот — другой, — продолжил Никифор. — Ему нужно все, и даже больше.
Император заходил — нервно и быстро. Калокир еле поспевал за ним.
  — Расскажи мне о нем, — приказал Никифор.
  — Хм, — почесал жидкую бороду Калокир, — князь тверд, как камень. Приняв решение, его не меняет. Все решения принимает сам, но и младшим дает слово. Дружина — его семья. Он родился с мечом и умрет с ним же. Действует прямо, но не дурак. Мудр не по летам. Страх ему незнаком.
  — Он любит золото? — Поднял бровь император.
  — Как и все мы, — махнул рукой Калокир. — Но намного меньше, чем остальные варвары. Главное для него — слава. Мечтает раздвинуть Русь до Италии.
  — Мечтатели — самые опасные из противников, — закачал головой император. — Их не купить, не обмануть, не остановить.
Они замолчали. Император смотрел вдаль, Калокир переминался с ноги на ногу.
  — Как ты думаешь — он вернется? — Усталые глаза императора снова смотрели на Калокира.
  — Да, — не колеблясь, ответил Калокир. — Я думаю, он уже собирается к ....
  — … в Болгарию?
  — Сначала, — уклонился Калокир. — Потом к нам. Рано или поздно, но к нам.
  — Он такой же, как я — ему нужно все. Что ж, надо готовиться к войне с русом, — хмурая тень закрыла лиццо Никифора. — Направь-ка сотню смутьянов, да поболтливей, в земли болгар. Пусть они взбудоражат толпу, пусть напомнят, как Святослав сажал их на кол. Я хочу, — император склонился к лицу Калокира, — слышишь, хочу, чтобы, когда Святослав придет, все болгары ненавидели его люто. Чтоб ни один город не дал ему хлеба и воинов.
  — Твоя воля, император, — кулак Калокира лег поперек груди.
  — Я, Никифор Второй Фока, разбил сарацин, болгар и германцев. Осталось разбить руса, — сказал сам себе император под шаги уходящего Калокира. Он покачался на ногах, сложив руки за спину. Пора отдохнуть. Император пошел наверх, туда, в спальню, где, раскидав точеные ножки, лежала и ждала блистательная Феофано. Прекраснейшая царственная шлюха, из куртизанки ставшая императрицей. Он распахнул двери в спальню. Бесстыже-красивая в своей наготе и знающая это, Феофано устремила свой влажный взгляд на него.
  — Иди же ко мне, повелитель, — проворковала она. И раздвинула, будто нечаянно, бедра. Язык Феофано, выскочив, облизал алые губы.
  — Ну же, — она протянула руки. И качнулись упругие белые груди — тоже нечаянно. Тускло блеснула меж бедер раскрытая щель, под шапкой черных кудряшек. Никифор всхрапнул, рывком сбросил одежду и полез на Феофано. И, замешкавшись, ткнул — она вскрикнула: — Ах! — и согнула колени. Император, рыча, в нее застучал. Бесподобная Феофано, прекраснейшая из женщин, дерзкая, покорная, сладкая, сочная! Она что-то сжала внутри — Никифор зверел от ее тесноты. Зверел, вспарывая тугую и узкую Феофано — так умеет только она. Много, много в постели умеет искусница Феофано — поэтому и вечно в царской постели она, меняются лишь цари. И каждого нового убедить, что он самый лучший, умеет Феофано; в себя влюбить и сделать послушным — тоже умеет. И слезами заставить прыгнуть в пропасть, и любовника околдовать, чтоб он ночью зашел в приоткрытые двери и зарезал правителя, сам став им. Все умеет красивейшая из шлюх. И любовники — Все! — сходят от Феофано с ума. А она — любит ли? Что за чушь — рассыплется изумрудным смехом Феофано, и блеснут влажным блеском глаза, и качнутся в стороны бедра, случайно. Но только что Феофано шлюха — т-с-с! За это можно и головы лишиться. Любит ее император, любит. Попал в капкан сжатой щели — и пропал. А ведь мудрый ты, толковый император; и все про нее знал. Но поверил горячим вздохам и стонам, но поверил разбросанным бедрам, поверил. Гадюку пригрел ты, Никифор. Ведь и тебя на престол заманила и помогла, убивая бывшего мужа. Ты думал — с тобой будет честная? Уже, уже за твоей спиной плетет она интриги; уже сжимает новому что-то. Бойся, Никифор, бойся. И не спи, разомлевший, обнимая змею, а встань и выбрось ее на камни.
А в далеком Киеве, под неутешный плач люда, умерла великая княгиня. Умерла — после недолгой болезни. Единственная правительница-женщина Руси в период военной демократии. А может, в то время и в мире. Потому как жесткое время было, и часто правители сами водили в бой. И вся жизнь Ольги — один сплошной бой. И ушла велико — спасла Киев и ушла. Будто ждала — повидать сына, и еще раз перед тем спасти город. И Бог дал ей силы на последнее великое дело. И Ольга, сполнив, ушла — и сейчас лежала, спокойная, строгая и безмятежная. Славься, княгиня — народ уважал тебя, уважал и помнил. И плакал сам князь, навзрыд, лишь сейчас осознав, что потерял. Пусто стало без Ольги, пусто и ненадежно. Стерегла она Русь, взращивала, пока буйный и  непоседливый князь где-то ходил, в чужих землях. И ходил, не оглядываясь, зная, что мать твердой рукой правит  там за него. Зная, что там порядок, зная, что Русь  растит ему новых воев. А теперь, как теперь?
Думай, княже, думай — но не исправить тебя Ты — такой. И недаром историки назовут тебя русским Македонским, твое дело бой. Ты безумный демон войны, она для тебя  как воздух. И поэтому к чему слова, княже? Оставляй на Руси сыновей править, и иди. Ты рожден для походов, сумасшедший чубатый рус. Тряхани-ка опять подлых соседей — что-то они расслабились без тебя, княже. 
Донесли — гнусные болгары откинулись, поджигая крепости бунтом. Бунтом страшным, с пеленой красной, с ножами в спину, хлестко и исподтишка. Вырвался с Преславы чудом воевода Волк. Вырвался, обманув болгар предателей. Вырвался хитростью, пустив слух, что будет стоять до конца и зарезав коней. А сам скрытно построил ладьи, и пока науськанные Византией болгары штурмовали город, он выплыл и сжег их суда, скученные в узкой гавани. Поклон тебе низкий, воевода, за хитрость твою волчью, поклон от жинок и матерей до земли, за то, что сберег воинов-русов. И Святослав до хруста костей обнял тебя. И стоял ты с ним на носу ладьи; и торопился ты с ним вернуться в Болгарию, чтоб лезвием своего меча покарать дерзких и гнусных. И в твоих глазах плескалось море ненависти и презрения; и садился ты на весла, чтоб побыстрее свершилась месть.
Цимисхий сидел в кресле. Маленькие ладони Феофано гладили его мускулистые бедра. Она плакала — и ее черные глаза в слезах еще красивее.
  — Ты, ты, мой царь, должен сидеть на троне. Ты — а не этот жирный старый солдафон.
  — Продолжай, — Цимисхий не сводил с нее взгляда своих проницательных маслянистых глаз. — Но помни, ты говоришь о моем дяде.
  — Оставь, — взмолилась раздраженно Феофано. — Ты давно хочешь власти — я читаю это в твоих глазах. Я открою тебе дверь ночью, — зашептала она, смотря снизу вверх. — Ты его убьешь — и мы будем вместе править.
  — Я, — жестко поправил Цимисхий, — я буду править.
  — Конечно, мой царь, — опустила глаза Феофано, но Цимисхий заметил тень неудовольствия и досады на ее лице. Миг — и она снова улыбнулась. Кого ты думаешь обмануть, глупая шлюха? Ты, видно, спутала меня с сосунком Романом, который и баб-то до тебя не видел? Или со старым Никифором, воякой до мозга костей, не разумеющим в бабьих интригах. "Ее надо убить, — холодно подумал Цимисхий. — Потом"
  — Да, любовь моя, сегодня все свершится, — его глаза, чистые и ясные, что вода с родников императорских парков. И Феофано верила, если не разучилась верить вообще во что-то Феофано еще там, в отцовском борделе, будучи еще юной девой. — Я буду править, а ты займешь место рядом со мной.
  — Да, любовь моя, да, — Феофано захотела подняться с колен, чтоб поцеловать Цимисхия в губы, но жесткая ладонь императора нагнула ее вниз. Туда, где, разбуженная ручками Феофано,  гордо стояла плоть будущего васлевса. Как стяг империи, их империи. Губы Феофано капризно съежились, как в них ткнули твердым. Ее голова заездила. Цимисхий, откинувшись в кресле, думал. Думал, пока горячие губы Феофано не заставили забыть обо всем. Он  прижал голову Феофано и не отпускал, выбросывая вспышку пламени в  ее  волшебный рот.
  — Прощай, любовь моя, мне будет тебя не хватать, — проворковала Феофано, и Цимисхия почти обманул ее голос. Почти...
  — Мне тоже будет тебя не хватать, — криво усмехнувшись, лениво пошел к выходу Цимисхий.
Феофано метнулась к кувшину с вином. Она пила и пила, разбавляя вязкий вкус императора, нового императора. Все случится сегодня, и они вместе будут править. А к вкусу Феофано привыкнет.
Шли русы, отмахивая кривую пути. Скакали, с союзниками, уграми да печенегами, примкнувшими к князю. Вспарывали ладьями волны, с надутыми парусами и грозными воями, сердито смотрящими вдаль. Горе вам, болгары, горе. Опять прыгнул барс и продрал когтями, мстя за измену. Опять слышны крики русов, опять горят города. Опять звенят в бедной Болгарии мечи — да какие звенят, лучшие в мире. Опять гибнут сыны Болгарии пачками — за что? Хотелось бы знать. И тысячи копыт трамбуют болгарскую землю, превращая ее в камень. И там, где раньше была трава, осталась лишь треснутая бурая корка. Там, где раньше лились девичьи звонкие песни, лишь гадко каркали вороны. И шумно срывались с деревьев, грузно хлопая крыльями, пережравшие и ленивые.

Святослав пересек границу империи, Византии. И пересек не скрытно, таясь и боясь, как грабитель-кочевник. Что кусит и уберется — от гнева ромейского. Нет — пришел, будто к себе домой, бросив ромеям резкое:
  — Иду на вы!
И кинулся разорять Фракию с Македонией, превращая плодородные кладовые империи в раздавленное яйцо. Все забирая, все угоняя, пробуя новых девок — белозубых, смуглых и крепконогих. Вот и взят на копье Филипопполь — и ярость русов сожгла город, выплеснувшись на улицы беспощадной резней. За то, что не сдались сразу; за то, что многие братья остались лежать на проклятых стенах. Но и этого показалось  мало жестокому князю. И захрипела на кольях знать, через сутки лишь затихая, роняя головы в бок с вылезшим с плеча острием. А где остальные защитники? Остальные лежали в поле — и в их стеклянных глазах отражалось синее небо. Некому было их хоронить — всех живых забрал князь с собой. И все были рады, купив жизнь в обмен на службу у князя. А как еще, когда эта самая жизнь на кону, а на другом — лютая смерть? Судьба воина переменчива, и он соображает быстро. Кол или служба — вопрос простой до поносных колик. Все не думали ни мгновения. И все торопились купить свою жизнь, поспешно кивая — ведь жесткий князь мог передумать и приказать врыть новые колы, сияющие девственно белым острием, ждущим алую кровь. И по-княжьему приказу пару дюжих дружинников поднимут тебя враз и опустят ласково, словно жинку, на кол. К черту! Кто виноват, что князь русов все побеждает? И где ромеи, под чьей дланью находимся? Где? И что тогда стоит сейчас присяга, данная ромеям? Ромеи далеко, а кол вот он, рядом. Да пошли вы, ромеи, со своей клятвой — наши задницы не для того придуманы, чтоб их протыкали колом. И войско князя раздулось, как обрюхаченная румяная девка, новым пополнением — и князь пошел дальше, опустив свою жадную жилистую лапу на благородное беззащитное  тело империи.
Лицо Цимисхия сковали тревожные складки. Все, все не так — а будущее казалось таким радужным. А сейчас? Казна пуста, войско в Малой Азии, усмиряет бунт, Оттон германский, тот еще коршун, готов вцепиться в Италию. Да еще рус, проклятый неугомонный рус, наступил крепкой ногой на горло. Да, все было прекрасно. Феофано, пряча глаза, открыла дверь в царскую опочивальню, и Цимисхий, проникнув бесшумно, попытался все сделать быстро, с удара. Чтоб не встретиться с последним взглядом императора, чтоб не тревожил тот рассеяно-вопрошающий взгляд во снах, как плата за измену. И у Цимисхия получилось — Никифор лишь крякнул раз под его мечом. Крякнул, схватив скрюченной ладонью воздух. И стало тихо, несмотря на вскрик побелевшей Феофано. И густая, черная в ночной мгле лужа поползла с обмякшего Никифора, как живая — Цимисхий оттолкнул Феофано и вылетел прочь.
Потом были казни — в угоду толпе. Он, Цимисхий, справедливый василевс, жестко карал убийц Никифора. Сколько он убил своих сообщников — пятьдесят, сто? Скоро толпе понадобилось еще — да пожалуйста. Новая плоть зачвякала под мечами. Но чернь, вонючая чернь, не унималась и роптала, слухами отравляя воздух. И этот смрад расползался по городу, будоража неокрепшие умы толпы. Самые языкастые были схвачены и переломаны в мешки с костями — но это не помогло. И кто-то пьяный первый  с надрывом крикнул:
  — Шлюха!
 Цимисхий тут же презрительно-властно отправил блудницу Феофано в монастырь, под дождем гнилых яблок черни. И здесь ему повезло — сиплый крик черни совпал с его желанием. Цимисхий вспомнил ее прощальный взгляд, обращенный к нему с проклятием. И он, бесстрашный вояка и лучший поединщик империи, тогда поежился. Может — змея-Феофано виновата в несчастиях империи? Может — ее надо было просто утопить за ее проклятия? А Феофано уезжала, гордо подняв подбородок, наплевав на чернь — и  ее застывший взгляд был ответом на крики толпы. Терпи, Феофано, терпи. Это лишь малая часть той расплаты, что ждет тебя впереди. За изгнанных сестер Романа, чью юность ты сама заточила в монастыри. За остальных, невиновных, что мешали тебе и не нравились. А ты думала, бездушная сука, и дальше будешь швыряться чужими судьбами? Каково самой-то теперь, сменить дворец на стылый и скудный монастырь? Где сгинет твоя красота, где нет жемчугов, изысканных вин, шелков и восхищенных глаз кавалеров? Где нет власти, которой ты упивалась. Не по зубам тебе, недалекой и глупой, оказался Цимисхий — и завянет твоя красота в серых стенах кельи. За все надо платить, Феофано. 

Может — ее все-таки надо было убить? Цимисхий не знал — а чернь все не унималась. Она, подлая чернь, при жизни ненавидевшая Никифора, вдруг возопила о его благородстве. Благородстве, у этого солдафона — Цимисхий кисло усмехнулся. Что ж, толпа уважает лишь плетку и меч. И она его получит, если через неделю не заткнется. Если, заплевав имя шлюхи, не стихнет. Если...

Цимисхий встал. Ему срочно нужна победа, быстрая и блестящая. Чтоб усидеть на троне, чтоб льстиво заткнулись все — героев ведь боготворят. Нужна победа над русом — хотя это намного легче сказать, чем сделать. Цимисхий видел этих дикарей в бою и поразился их стойкости и мужеству. Будь ты проклят, рус — Цимисхий отшвырнул кубок с вином, разбудив глазастую юную наложницу, и приказал отправить на руса армию. Азия подождет, рус важней. Тем более — нахмурился Цимисхий — послы царя русов уже встретились с Оттоном и заключили мир. Варвар умен, очень умен — с досадой подумал Цимисхий. И, злой и раздраженный, он навалился сверху на голую стройную наложницу, перевернув  на живот, и долго втыкал в нее, словно разил ненавистных русов копьем.
Вот и все — ненужные боле уловки забыты. Забыты улыбки послов, натужные и фальшивые. Забыт вечный мир — и года не продержался. Улетел обещанный мир струйкой дыма в небо, оставшись лишь на свитках. К чему свитки — ими не пробьешь бронь, не остановишь конницу. Все забыто. Сошлись два сильнейших противника — Русь и Византия. И старушка Европа притихла, выжидая. Кто?! Кто победит в этой сече — ромейский волк или русский барс? Как выжидал, посмеиваясь на троне, хитрый Оттон, готовясь накинуться на проигравшего. Или победившего, но смертельно ослабленного. А в этом сомнений нет — даже если его заклятый враг, Византия, сломит незнающих поражений русов, то победа ей встанет слишком дорого. И дай бог половина войска ромеев, а то и две трети, останутся там, в поле, остывать в обнимку с русами. А вот тут-то Оттон разгуляется. Без колебаний вопьется он в бок поредевшей и раненной ромейской армии. Сберегая свою — ведь русы за него сделают самое трудное. А ежели выиграют русы — что ж, Европы хватит на двоих. Тем более со Святославом можно договориться, в отличие от подонков-ромеев. Рус держит слово, хоть и варвар по крови. Варвар — хм, этот варвар на голову честнее и благороднее византийских ублюдков, мечтающих отравить его, императора германцев. Оттон, все прикинув, повеселел. Как ни крути, а византийцам придется туго, очень туго. И он, Оттон Первый, постарается сделать так, что им станет еще хуже. Такой шанс упускать нельзя — ромеи должны быть разбиты, стерты с лица земли. А там, глядишь, новый заговор — и император ромеев, нынешний, улетит на кончике меча в лучший мир. Цимисхий плохой сосед — смелый, дерзкий и жадный. И хороший вояка — нахмурился Оттон. Нет, он не должен сидеть на троне — с таким спать спокойно не будешь. Ну да ладно, византийское кресло как проклято, и никто не смог удержаться долго. И он, Цимисхий, не сможет. Не простят ему родственники убитого Никифора, как пить дать не простят. Ведь родственники все могущественны и влиятельны, и их не обманешь сказкой о шлюхе-бунтарке. Шлюха — лишь кость для толпы. И рано или поздно Цимисхия убьют, лучше — рано. И на престол сядет новый император, желательно  смирный, сонный и глупый. И он, Оттон, будет диктовать свою волю тишайшему соседу и понемногу сжирать византийский пирог. А может — и не понемногу, и попробуй ромеи поспорить. Тем более — как показало время — ромеи плохо управляются со столь большой территорией. Плохо — а он, Оттон, сможет гораздо лучше. У ромеев земли слишком много,  пора поделиться. Что ж, подождем, сберегая силы. Лазутчики прискакали, потные и грязные, на подкосившихся от усталости и дальней дороги ногах —  сошлись под Аркадиополем в первый раз ромеи и русы.  
  — Ну! — Взревел Оттон, весь превратившись в слух.
Лазутчики, вытянувшись, забубнили. Катафракты ударили в левый фланг княжьего войска — и вдребезги разнесли угров и печенегов, союзников князя. Что можно ожидать от трусливых псов, попавших под каток лучшей конницы мира? Кто они без поддержки русов, угры и печенеги? Пыль, песок под ногами. Потому катафракты просто впечатались в лоб, бесхитростно и убойно — и союзники князя сгинули. Растаяли бурым последним снегом в тисках Варды Склира. Только самым быстрым удалось свернуть с разгона картафактов и спрятаться за линию ало-щитных русов. Победа византийцев в самом начале боя? Скорее нет — покачал головой Оттон. Ну лишился князь несколько тысяч ненадежных и слабых союзников — только и всего. 
  — Дальше, — сухо кивнул он лазутчикам.
Сам Святослав под Аркадиополем, в той же битве, когда опьяненные легкой победой катафракты взяли разгон на русов, быстро поставил на место железную конницу ромеев. Византийцам не помогло ничего — ни катафракты, ни численный перевес. Все было как всегда — конница ромеев пошла, пехота затопала сзади. Казалось — с тарана русы прогнутся. Но скакавшая грозно конница, ударившись в стену русов, вдруг встала. Встала под рев копейщиков, всадивших ей в пасть занозы. И конница, наглотавшись копий, пробив первые три ряда русов, взвилась на дыбы и опрокинулась на своих. А копейщики, сжав железными кулаками древки, все шпиговали всадников, умирая под градом копыт. И как ни тужилась подбежавшая на выручку ромейская пехота — русы, словно вкопанные по пояс, стояли. И войско ромеев, завязнув, ничего не могло с этим поделать. Ничего — как ни орали, выпучивая белки глаз, командиры. Как ни харкала кровью пехота, щедро накормленная мечом Святослава. А русы, раскачиваясь рядами, толкнули. И неуклюжая, сбитая в кучу телега ромеев перевернулась. Проворные русы, умевшие биться не только в строю, но и поодиночке, легко вспарывали брюхо неповоротливой грузной массе. Как шакалы валят бизона, вдесятеро тяжелее себя. И ромеи дрогнули и побежали, подставляя беззащитные спины под копья, стрелы, мечи. И лишь военный гений Варды Склира, выпустившего в бой последний резерв, позволил ромеям избежать разгрома. И Варда Склир, привыкший к победам, вознес молитвы богам за столь удачный исход той битвы — ведь русам оставалось чуть-чуть, чтоб превратить лучшую армию мира в кроваво-вывернутые кишки, облепленные вороньем. Чуть-чуть — чтоб искупать гордый стяг империи в горькой реке позора и поражения. Но и так пощечина, отвешенная византийцам, эхом разнеслась по империи. И от высокомерия ромеев не осталось и следа. 
И Оттон хохотал, звякнув серебром о мрамор смышленным и резвым лазутчикам. Хохотал до слез, как в дни юности, когда смех был честный и  настоящий.

И они, высокомерные ромеи, сами взимавшие откуп с данников, дали дань русам, ту дань, что твердо назвал Святослав. Не споря, опустив глаза в землю, мечтая, чтоб дерзкий царь тавроскифов убрался куда подальше. Но, видя давящий взгляд Святослава, многоопытные послы поняли — этот не уйдет никуда, как никуда не уйдут с ним широкоплечие голубоглазые великаны. И пусть лазутчики донесли, что угры с печенегами, испугавшись тяжелой битвы, бросили князя,  одного взгляда на оставшихся варваров-русов хватало, чтобы понял даже ребенок — империя  здесь больше не хозяйка и царица. Пока здесь стоят они, русы. Непонятно — все примечали послы, удивляясь этим большим детям. Наивным, бесстрашным, умеющим улыбаться в лицо смерти, нарушающим весь расклад Европы. И Византия попробовала забыть ту битву — так было надо. И Лев Диакон, придворный историк Византии, напишет, что ромеи выиграли, убив двадцать тысяч русов, сами потеряв лишь пятьдесят человек. Двадцать тысяч и пятьдесят!!! Врешь ты все, византийская крыса, врешь. Русам надо было быть опоенными зельем, парализованными, или голыми и безоружными кидаться на копья, чтоб, потеряв столько, убить всего пол сотни. Сивый бред — и только олух мог в это поверить. Про следующую битву тот же Диакон напишет — ромеи снова убьют тысяч пятнадцать русов, сами потеряв лишь триста пятьдесят. Кто ж тогда будет драться дальше — ведь русов всего изначально было сорок тысяч? И кто положит двадцать тысяч ромеев — по данным других историков? Плохо у тебя с математикой, Лев Диакон, совсем плохо. По твоим расчетам, русов не осталось вовсе, а армия Цимисхия потеряла всего пятьсот человек — и с кем ромеи тогда воевали? Почему не убили всех — каких-то жалких оставшихся пять тысяч? И еще, Лев Диакон. Проигравшим не дают дани, и на павших воинов тоже. Проигравшим не дают шляться по своей земле, как по базару — а русы шлялись и буянили. Проигравших заковывают в цепи и отправляют на рудники и галеры. Поэтому мы и верим нашим историкам, утверждавшим, что Святослав под Аркадиополем разбил лучшую армию мира. Разбил и заставил бояться. Ну да ладно, мир праху византийского щелкопера, Льва Диакона.
  — Где русы? — Цимисхий не сводил взгляда с решительного лица Варды Склира, надеясь услышать, что русы ушли. Пропали, растворились, получив дань. Растаяли, как ночной кошмар — и империи можно спокойно собрать себя по осколкам.
  — Русы? — Устало ответил Варда Склир. — Заняли Доростол.
Лучший полководец империи стоял сейчас перед василевсом. Смелый, упрямый, умный, только что вернувшийся из бесконечных походов. Он, верный щит Византии, буквально вчера подавил бунт Варды Фоки, родственника убиенного императора. Подавил, чудом избежав смерти в бою. И этим спас Цимисхия, свалив кроваво-засохшую кучу из голов бунтовщиков перед дворцом императора. А ведь могло все сложится совсем по-другому — вздрогнул вдруг Цимисхий. Да, трон делает трусливым и слабым, внезапно подумал император. Еще год назад я был другим.
  — Выступай, — бросил Варде Склиру Цимисхий. — Я с тремя сотнями кораблей отправляюсь следом — и мы отрежем путь русам с воды.
  — Слушаюсь, василевс, — чуть склонил голову Варда. Чуть, обозначив поклон. Что ж, ему, Варде, можно. Можно то, за что остальным сломают хребет.
  — Я знаю, ты устал, — взгляд Цимисхия смягчился. — И войско устало тоже. Но… — Он смолк, подбирая слова.
  — Твоя воля, император, — рявкнул Варда Склир.
  — Когда-нибудь ты отдохнешь, — не веря себе, произнес император. — Когда-нибудь империя закончит все свои войны.
  — Не дай бог, василевс, — скупо усмехнулся Варда. — Тогда я умру от скуки.
  — Ступай, мой друг, — в первый раз улыбнулся Цимисхий. — Встретимся у Доростола. Я сам поведу войско в бой.
И Цимисхий почувствовал, как стал прежним. Ловким, быстрым, смелым — таким, каким был до трона. Да-а-а — дорогие вина, подушки, наложницы и сам душисто-приторный воздух дворца, насыщенный благовониями, от которого временами тошнит, из любого солдата сделают тесто. Превратят мужчину в кусок дерьма, и пусть это дерьмо будет из золота, это все же будет дерьмо. Видать, именно поэтому василевсы и умирают быстро. Точнее — их убивают те, кто не зажирел в капкане благородно-душистого смрада. Цимисхий озорно, как мальчишка, с удара ноги вынес двери покоев — и изумленный телохранитель, наполовину высунувший из ножен меч, замер и склонил голову.
  — Император...
  — Главк, мы идем воевать! — Цимисхий понесся дальше, и перепуганная прислуга заметалась в дворце, как курица. Нет, пронесло  -  император вскочил на коня и куда-то умчался

Святослав задумчиво гладил меч. И вроде ромеи получили по зубам, и вроде Болгария лежит под ним, не рыпаясь, но — тревожно. Как мало русов с ним, здесь, вдали от кормилицы-родины! Эх-х-х, тысяч двадцать бы еще своих, русов. Не печенегов с уграми, способных только визжать да резать беззащитных, не скользких болгар, любящих бить в спину, а русов, которые с ним пойдут в пекло. Вот она, мечта, протяни только руку — и не взять, пока не взять. И поэтому князь вчера долго гавкал на ни в чем неповинных гонцов, направляемых в Киев за помощью. И пусть только там, в Киеве, замешкаются толстозадые старые мужи, готовые брехать, совещаясь, неделями за столами с явствами — он, князь, по приезду лично вырвет их бороды и бросит самих под копыта коней. Быстро, мухой, всех способных держать меч сюда — гонцы, не мешкая, взвились дорогой и долго клубили пылью под грозным взглядом Великого князя. Драгоценен каждый день, каждый миг — он, Святослав, не умеет ждать. Ожидание невыносимо. Когда вокруг так много земель, когда вокруг все твое, почти твое. Широкая ладонь брата Икмора опустилась ему на плечо.
  — Что грустишь, княже? — Прошептал он. Заметил — усмехнулся Святослав.
  — Да вот, засиделись мы тут.
  — И не пойти, и не уйти, — договорил за него Икмор. 
  — И ромеи времени не теряют, — как из-под земли вырос воевода Свенельд. Святослав хотел резко ответить, но удержался. Только зыркнул на воеводу, как будто он, Свенельд, виноват в чем-то.
  — Князь, — кашлянул Свенельд, поглядев вдаль, на горы. — Надо бы нам на перевалах укрепленные дозоры поставить. Там тропа узкая, человек триста легко десять тысяч сдержат.
  — Не сунутся ромеи сюда, — вконец воевода испортил настроение. Как будто он, князь, все еще отрок. — Им не до этого.
Воевода, кивнув, исчез.
  — А ведь он прав, княже, — скользнул глазами на горы Икмор.
  — И ты туда же, — сплюнул под ноги князь. — Сказал — ромеям не до того. Им бы после битв всех отдышаться, а не на нас идти.
  — Княже, а может, грусть-тоску вином ромейским разгоним? — Подмигнул Икмор. — Я тут разжился парой бочек.
  — Небось отобрал? — Чуть оттаял князь.
  — Cами отдали, — они рассмеялись.
  — Собирай всех, — махнул Святослав рукою. — Да — и Свенельда позови. Наверное, расстроился.
А Свенельд шел, прихрамывая, и едкая желчь обиды жгла душу. Ведь прав сейчас он, старый, прав. Надо закрыть перевалы. Сами горы кричат об этом. Но гордая молодость думает, что все знает, и не слушает старших. Да-а-а — резануло где-то в груди от прожитых лет. Сколько еще зим встретишь ты, воевода? Свенельд посмотрел на небо — и расхотел получить ответ. Пусть будет столько, сколько отвел кровожадный Один. Свенельд примет все — без страха, сомнений и жалоб. Он, Свенельд, северный волк, уже пару десятков раз встречал ее в бою, эту смерть, и не дрогнет, когда она придет к нему в следующий раз, последний. Он лишь улыбнется ей; ну да ладно, надо думать о жизни. Что с князем — беспокоился воевода. При его-то уме и не заметить того, что бросается в глаза? Непонятно. Не только тебе непонятно, воевода, не только. Никто не знает, что вдруг нашло на князя. Видать — у самых блестящих полководцев случаются промахи. Потому что они все же люди, обычные люди — и ромеи, подступавшие к Доростолу, были невероятно удивлены и обрадованы, не встретив на утесах, свисавших над ними, стрелков и заслонов.
  — Нам везет, — покачал головой Варда Склир. — Быстрей — миновать ущелье!
Лента ромеев заторопилась. Скорее, скорее, не веря в чудо, на дрожащих ногах — а вдруг чубатый царь тавроскифов их обманул и обрушится с неба? Нет, ромеи, радуйтесь — князь гуляет с дружиной. То ли смерть матери, то ли злой рок ослепили князя — не нам судить. И течет византийская лента вперед, чтоб схлестнуться с русами. Чтоб сошлись две самые лучшие армии, что привыкли лишь к победам. Что не согласны на половину, а только на все. Чтоб поделить этот глупый ленивый мир, чтоб, наконец, выяснить — можно ли вообще одолеть русов? Или они заколдованы и непобедимы — и то, что Святослав не занял перевалы, лишь презрительная дань снисхождения к слабому противнику, как подачка, брошенная в пыль, от сильнейшего? И притихла земля Болгарская, Фракия, Дакия — притихли все, как пригинаются к земле шакалы, когда в круг выходят два тигра. Глупый мир замер, готовясь заранее ползать на брюхе перед выигравшим и рвать на куски проигравшего
Началось. Две армии, не сводя тысяч взглядов друг с друга, стояли напротив. Пора. Все решится здесь и сейчас. Сейчас вдвое превосходящая армия византийцев попробует уничтожить русов. По кивку Цимисхия ромеи пошли вперед. Сегодня наследникам Рима надо доказать, что их предки не зря правили миром. Сегодня опять надо спасать империю — в который раз. И пехота шла, скрипя броней, надвигаясь на стену русов. Шла мрачная, несмотря на свое превосходство — сколько их, славных сынов Византии, окажется там, на копьях русов? Хватит ли сил? Эти псы войны, эти дикие варвары, с упрямыми складками лбов, внушали страх и уважение даже бывалым ромейским воинам. Где их выковали, в каких кузнях ада? И за что они бьются так яро и бешено? За землю — но это земля не их, а ромеев. За князя? За золото? Не-е-е-т, качали головами ромейские ветераны — они бьются, чтоб просто биться. Чтоб побеждать. Чтоб умирать, как положено воину — им об этом поведали под пытками пленные, смеясь обожженными лицами, изорванными раскаленными щипцами. Будет чертовски трудно — и ромеи молились всем богам, каких только вспомнили. По кивку Цимисхия из-за пехоты ударили пращники с лучниками. Так, слабый плевок, лишь раззадоривший русов. Стены схлестнулись. Ромеи, упорные, делали все, и даже больше. И им оставалось чуть-чуть, чтоб войти в историю, чуть-чуть, чтоб назваться непревзойденными победителями. Но проклятые русы, словно многотонные булыжники, стояли и мешали. По колено в крови, под накатами катафрактов, пока не устали ромейские кони, пока византийская пехота, двенадцать раз атаковавшая стену, отходя туда и обратно, просто не свалилась с ног под захлебывающий лай Цимисхия. Пока сама бронь не сдалась вмятинами под мечами, пока само небо не сжалилось, присылая милосердную ночь, в которой невозможно биться. Боги, так не бывает — рычал в небо, проклиная все, василевс. Двенадцать атак, двенадцать — а русы стояли. Поредевшие, подбитые, усталые — но стояли. Впереди своего войска застыл чубатый князь. Его грудь ходила колесом, он оперся на воткнутый в землю меч, конь, верный, мотал запыханной мордой. Русы стояли бы дальше, но  резерв конницы, которой богаты ромеи, засланный гением Варды Склира за спину русам, заставил тех уйти в крепость. Мгла прервала бой — людям и коням в радость. Князь русов пил вино и пел песни в обнимку с Икмором и Сфенеклом.
  — За Русь! — Взмывали кубки и чаши кверху. — За братьев! За честь и отвагу!
Цимисхий, посеревший и злой от бессонницы, через три дня снова повел армию в бой. Снова было пекло, хрипы и свалка. Снова князь русов орал:
  — Стоя-я-ть!
Катафракты кружили, пытаясь зайти русам за спину. Вождь Сфенекл, побратим Святослава, сгинул в их каше, отрубив голову ромейской коннице — и та, разломанная, развернулась и ускакала, опасаясь завязнуть в ближней мясорубке, откуда уже не вырваться, где не помогут кони и брони. Цимисхий усталым взмахом отправил на бойню бессмертных — цвет своей армии. И бессмертные, наводившие ужас одним своим именем, не смогли ничего, как не старались. Да — русы падали, умирали, окруженные с трех сторон, но бессмертные так дорого платили за это, перемолотые мечами и копьями русов, что Цимисхий поспешно приказал их вернуть обратно. И — Боже! — вместо сияющих гордой силой бессмертных назад вернулась какая-то жалкая свора бесславных, отводящих глаза калек с сутулыми спинами. Остальная половина там, под ногами русов, застыв скрюченными корягами, заставила василевса задуматься — так ли бессмертны бессмертные? Русы, видать, думали по-другому. И ромеи отступили, оставив поле за русами. Отступили, признав русов непобедимыми. Отступили — а русы, в сгустившейся упавшей темноте, все стояли. И  рев русов, победный, горластый, больно стеганул спины оставляющих поле ромеев. Их император и василевс пил вино, смотря в одну точку — телохранители у шатра боялись попасться ему на глаза. 
  — Эх! — Рыкнул Цимисхий. Нет, русов не сковырнуть, не разбить, не заставить сдаться. Все силы империи брошены сюда, под стены вонючего Доростола, будь он проклят — и что? Русы как стояли, так и стоят. Катафракты сбили копыта, пехота вот-вот перестанет верить в себя, в него, императора, за спиной враги не дай Бог поднимут очередной бунт — а он, Цимисхий, здесь, в забытом краю, в глухомани империи, делит мир с неуступчивым русом. Нет, руса надо сжать в тиски осады, заморить голодом, в кольце блокады — и только так, иначе армии больше не будет. А тогда и его, василевса, тотчас же не станет — об этом позаботятся враги Цимисхия. Они спят и видят, как его чернокудрая голова слетит с плеч под ликующий рев толпы. Цимисхий задумался. Руса не победить, значит, нужно его уморить. Этот бой длится уже вторые сутки, воины все измотаны. Лишь на ночь он дал передышку армии и с утра снова погнал ее в бой, думая, что даже выносливости русов есть предел. Оказалось — нет. И лишь конница, засланная в спину войску русов, заставила тех отойти за стены, опасаясь попасть в окружение. Как, как они могли так долго биться — с сомнением покачал головой Цимисхий. Он давал своим воинам передышку, отводя уставших назад, меняя их на свежих и отпаивая живительным вином. А русы? Как они, не меняясь, дрались полтора дня?
  — Демоны, — прошептал Цимисхий и приказал рыть ров вокруг Доростола и гнать осадные машины. Триста судов с греческим огнем уже ждут на Дунае, отрезав русов с воды. Мышеловка захлопнулась.
  — Тебе не уйти, варвар, — усмехнулся Цимисхий, глядя на засевших в крепости русов. Потом вспомнил о Византии, лживой, подлой своей Византии — и нахмурился.
  — Княже, — отдышался Икмор, скидывая доспехи прямо на землю, — ты, видать, решил уморить нас в сече.
Остальные воины, обступив князя кругом, кивнули, пошатываясь. Щиты, мечи с копьями глухо упали в землю.
  — Да, браты, битва была тяжелая, — сверкнул Святослав глазами. — Много наших легло, но еще больше — ромеев.
Принесли Сфенекла. Воины положили его перед князем и сами упали в траву. Гудели ноги и руки, глотки как будто спеклись, грудь вот-вот разорвет кольчуги. Дубовые руки, не слушаясь, расплескивали принесенную воду.
  — Сфенекл, побратим и друже, — Святослав склонился над ним, упершись лбом в холодный лоб Сфенекла. — Обещаю — в следующей битве я зарублю десять ромеев в твою честь. Лети, друже, к Перуну, и подожди нас там. 
Князь встал, огромная лапа Икмора легла на кудрявую, в грязи и слипшейся крови, голову Сфенекла.
  — И я обещаю, друже, ромеев двадцать прислать тебе туда, — он кивнул на небо, — в подарок. Передай там всем нашим предкам — крепко бьемся мы тут, и чести своей не теряем.
И показалось усталым воям, что спокойный и смирный Сфенекл будто чуть улыбнулся. Или это солнце, блеснув из-за стен, послало им знак от Перуна?
  — Отдыхать! — Гавкнул князь, и воины, заплетаясь ногами, пошли спать в прохладную тень. Не все, правда, пошли — половина уже храпела тут же; их мечи, остывая, заснули рядом с хозяевами.
  — Что, княже, думаешь? Будет Цимисхий драться дальше, или уйдет? — Свенельд отправил своих варягов собрать оружие павших.
  — Деваться ему некуда, старый, — покачал головой Святослав. — Мы у него — кость в горле.
  — И нам некуда, — смахнул пот со лба воевода.
  — То-то и оно, — кивнул князь. — Не бросишь же все, что повоевали. А наступать — сил маловато.
  — Ему еще хуже, — Свенельд посмотрел на ромейский лагерь. — В любой день новый бунт может вспыхнуть.
  — Э-х-х, злата бы да серебра передать сарацинам или как там их кличут, — досадливо сморщил лоб Святослав. — Чтоб ударили в спину империи.
  — Не надейся, княже, на степных воинов. Все эти с юга драться не умеют, нутром слабоваты. Та-а-ак, пограбить, пожечь, стрелами покидать, повизжать — это да. А стукнуться лбами и биться до конца — кишка у них тонка, сразу удирают.
  — Иди спать, старый, — Святослав обнял воеводу. Осунулся, варяг, глаза красные.
  — Сполню, княже, — через силу улыбнулся Свенельд и заковылял прочь. Меч, устало свисавший с его руки, чертил на земле тонкую полосу.
Юная фракийка, спойманная Икмором, терпеливо ждала, пока великан сверху не натыкается и успокоится, когда это чудовище вдруг замерло и захрапело, заткнув ее пробкой. Она попыталась выбраться из-под него — бесполезно. Как будто гора рухнула и придавила. Боже — сколько он весит? Пока проспится, она будет сплющена, словно коровья лепешка. Фракийка беззвучно плакала, стараясь слезть с Икморова кола.

Не решился больше Цимисхий кинуть в новый бой армию. А кто бы решился? Глупо это — посылать на дьяволов-русов войско, глупо. Туда уходят тысячи, а возвращаются сотни. Словно ухают в какую-то бездонную пропасть. Русы тоже тощают, но кому от этого легче? Русы как чума и холера — забирают столько, что скоро Цимисхий сойдет с ума. Никто так не воюет, как этот варварский князь. Любой другой давно бы просил о мире, или скрытно ушел — и он, Цимисхий, после двух таких битв дал бы русам эту возможность. Дал бы, приказав блокаде прикинуться спящей. И еще б золота дал, много, только чтоб русы забыли сюда дорогу. Не забудут — он вспомнил упрямое лицо Святослава. Остается только ждать, а это труднее всего. Ждать, пока гордый царь русов сам не запросит мира, от голода. Цимисхий вгляделся в вечернюю мглу.
  — Что ты за человек, рус? И человек ли вообще?
Да-а-а, император, усидеть на троне гораздо сложнее, чем захватить его. А со стороны казалось — легко. Вспомнился почему-то старый Никифор — и Цимисхий, выхватив у телохранителя копье, сильно швырнул его в сторону Доростола.
  — Хороший бросок, император, — начальник стражи, свирепый викинг Свен, восхищенно прицокнул.
  — Что делаем с русами?
  — Ждем — пусть подыхают от голода, — Цимисхий кинул на Доростол ненавидящий взгляд. — А тебе что? — Он увидел гонца.
  — Феофано, мой император, просит смягчить ей режим. В память о вашей дружбе. И разрешить прогулки.
  — Феофано — на хлеб и воду, — зло бросил Цимисхий. — И если еще какой-нибудь глупый гонец прискачет с просьбой от этой шлюхи, вместо того, чтоб заниматься делами, я прикажу зарубить его. Ты все понял?
Гонец, побледнев, кивнул.
  — И передай там — я тут по колено в крови, спасаю империю, и буду думать о всяких бабах? Вон!
Его тяжелый кулак обрушился на гонца и свалил его с ног. Император подпрыгивающей походкой зашагал в свой шатер, викинг Свен, хохоча, одной рукой поднял сомлевшего гонца и пробасил:
  — Уноси-ка ноги отсюда, городская крыса. А то император может вернуться.
Гонец под смешки викингов побежал к коню. Гори в аду, шлюха, со своими прогулками — сейчас его только что чуть не убили. И за что? Прогулки дуры — не нагулялась, что ль, раньше?

Месяц сидели русы в крепости, два. На вал Цимисхия они ночью ответили рвом — и не подвезти осадные машины. Цимисхий, теряя воинов под стрелами, засыпал-таки этот вал — так вырвавшиеся  с темноты русы в миг перерезали всю обслугу и сожгли половину осадных орудий, пока спящее войско ромеев неслось к центру вспыхнувшей драки. Цимисхий был взбешен — и усатые викинги зарубили командира дозора. Караулы  - по приказу императора — стали утроены. За сон на посту — смерть, и не от быстрой секиры викингов, нет. Смерть мучительная и долгая, а на колу ли, в огне — сие неизвестно. Что там на уме у василевса — дозоры боролись со сном и харкали проклятиями в Доростол.

Голодно русам в стенах и стыло. Съели все, и даже коней, боевых товарищей, со скупыми мужскими слезами отчаяния. Голодно — и нашлось несколько сотен безумцев, что согласились рискнуть ради общего блага. И ночь выдалась на загляденье — дождь, стегающий в лица, тучи, черные, свинцовые, ветер, рвущий Дунайские волны. В дождь сладко спится обозным. После сытного ужина, свесив отяжеленные брюха, похрюкивали они во сне. И видели сады Византийские, видели жен и любовниц. Бьются там, далеко, под стенами — а им что, обозным? Чего опасться, тем паче с реки, где триста судов империи стерегли русов, что диких зверей? Совсем чуть до рассвета осталось — и сон был особенно крепок. Тишину прорезали стоны. Кому там еще не спится — обозные приподнялись, размыкая тяжелые веки, и тут же были бесшумно зарезаны. Глухо чвякнули боевые ножи, по рукоять нырнувшие в тела. Кто-то крикнул — и замолк. Для русов это была забава — вырезать сотню-другую спящих обозных.
  — Цыц! — Рявкнули дружинники друг другу. — Уходим.
Ладьи, просевшие, нагруженные, резво шли и захлебывались волнами.  Ратники Великого князя, голодные, счастливые, мокрые, гребли изо всех сил и хохотали над проспавшими все ромеями. Начальник обоза, грек Марк, вылез из-под телеги, посмотрел на мертвых товарищей, взглянул на луну, вспоминая молодую жену и сына. Он тяжело вздохнул, нашел рядом с телегой меч и крепко привязал его с двух сторон рукояткой к земле.
  — Прости меня, Эвридика, — он шепнул, перекрестившись, и грудью упал на спасительный меч. Взрыв сгустка немыслимой боли сменился  покоем и темнотой.

Цимисхий, когда ему доложили об этом, был в ярости. В той резкой слепящей ярости, которая сжала раскаленным обручем голову. Которая бурлила, кипела плавленным железом, просясь наружу. Кто виноват, кого казнить? Он три раза вскакивал, и безумный приказ чуть не срывался с губ — все-е-е-х! Всех — от дозорных до командиров судов, этих бездельников, раскисших в волнах, вине и сне. Три месяца осады русов — и все псу под хвост! Как, как эти болваны могли не заметить русов? Они ж не летают по воздуху, они ж не птицы и  рыбы. Как?! Викинги, насупленные, стояли и ждали только знака от императора — и виновные захрустят костями. Боже — с какими идиотами приходится воевать бок о бок, скрипел зубами император в бессильном гневе. Ромейский лагерь затих и сжался, будто сурком нырнул в нору. И эта звенящая тишина была страшнее любого крика, она была невыносима. Да еще пройдоха гречонок Марк, бросившийся на меч, лишил радости Цимисхия стребовать плату с виновных — и сейчас он, император, глухо рычал в шатре, смотря невидящим взором в одну точку. Рычал, раскачиваясь —  хитрый и подлый Марк, вместо того, чтобы повеселить толпу своими истошными криками, ушел тихо и безболезненно, оставив всех в дураках. Викинги, грозные, топтались у входа в шатер василевса. Викингам что — их дело маленькое. Зарезать того, на кого падет перст императора — это они умеют. Викинги зевали, щурясь на солнце и не выпуская из рук секир. Свен, командир, принес вина и мяса. Гиганты заулыбались и впились зубами в дичь, запрокидывая кувшины в небо.
Все — решил Цимисхий. Эту войну надо заканчивать. Можно десять лет сидеть и ждать у моря погоды, вот только враги не ждут. Война с русом изматывает, тут нет новой добычи — свое бы сберечь. Тут нет новых данников — такие дани не платят. Взять бы и самому уйти, подумал Цимисхий. Но Святослав, только получит помощь и нагуляет бока после долгой осады, сразу ринется в бой. На него, на Цимисхия — других противников нет. Значит, битва, последняя битва. Он глухо хлопнул в ладоши.
Густая фаланга ромеев пошла. Снова. В который раз за эти три месяца — всему виной чертово упорство русов. И с этим дьявольским упорством ничего не могло сделать лучшее войско в мире. Ни дисциплина ромеев, ни их слава, ни упрямство Цимисхия, ни гений Варды Склира, побеждавшего всегда и всех — все разбивалось о проклятую стену русов. Вот и сейчас — две волны схлестнулись. Стукнули копья, вышибли мечи первые искры из броней. Первые два ряда ромеев легли, подкошенные; свои же, ромеи, давили сзади, толкая передних на копья русов.
  — Ух! — Взвился меч Святослава. И шлем ближайшего византийца коряво хрюкнул, перечеркнутый молнией. Князь уже пластал нового, выкинув руку вперед. Опытен был тот ромей, могуч, но рука князя быстрее. И то, что осталось от лица ромея, сгинуло где-то там, под ногами. А Святослав колол, рубил и шел дальше, сверля дыры в неровной, поломанной первой сшибкой линейке ромеев.  Рядом брат Икмор вспахивал в византийских рядах борозды, орудуя двумя мечами. Пара дружинников по бокам прикрывали его, подняв щиты до курчавых бород. Русы, глядя на князя, взревели и полоснули с удвоенной силой растерянную шеренгу ромеев. А тем не ответить, не заразиться лучом силы, что сейчас кипит в русах, что дает взмывший к небу дух воина. И ромеи попятились, а русы все мордовали и мордовали, стегая их  веером стали. 
  — Проклятие! — Взвыл Цимисхий, увидев свое отступление. — Я сам поведу армию в бой.
И повел, гордо вскинув орлиный нос. Повел, прыгнув на коня — и меч в руке императора, пока он скакал, танцевал, что живой. Кисть блаженно заныла, ощутив рукоять клинка. Ветер, бьющий в лицо, меч, бег коня — этого хватило, чтоб император снова стал воином. И, черт побери, это Цимисхию нравилось, это его взбудоражило, это сразу все унесло — дворцовые горечи и печали. Василевс с юным азартом накатывал на стену русов — с ним по бокам, позади на полкорпуса, ревели всадники. Русы близко — сто шагов, пятьдесят. Не помогло присутствие императора — всадники стукнулись, переломав два ряда русов, взвились и отступили, оставив треть там. Еще раз — раздосадованный Цимисхий снова повел отдышавшуюся конницу; и его суженные глаза сжигали все на своем пути. Снова стук — и конница рассыпалась. Русы отделались легко, подавшись назад и встретив их копьями; а конница, наступив на кактус колючек, замешкалась и развернулась. Под самим василевсом ранили коня, и если бы не его владение мечом, пропал бы император, а с ним и армия. Цимисхия, раненного, уволокли, прикрывая спинами, телохранители. 
  — Анемаса сюда, быстро, — прохрипел Цимисхий.
Из-под земли рядом с василевсом возник Анемас, личный телохранитель Цимисхия, гигант-исполин с руками-бревнами. Преданный, как собака, смелый, как раненный тигр, испытанный, надежный и сильный, как гранит.
  — Ты должен его убить, — Цимисхий кивнул на князя. — Любой ценой, ты понял, Анемас, любо-о-ой. Бери воинов, сколько хочешь.
В смуглом лице слуги — благодарность. За то, что василевс оказал честь исполнить его волю. Доказать свою беспримерную храбрость — ведь все, для чего живет Анемас, это быть верной рукой императора. Отплатить тому за услугу, цена которой жизнь и свобода. Анемас помнит добро, тому его научили предки. И за него, василевса, Анемас даст себя на куски разрезать и будет смеяться.
  — Твоя воля! — И Анемас Критский сорвался в бой.


Шутя проложил он дорогу к князю. Разрезал месиво боя, раскидав своих и чужих — вот он, князь, близко. Святослав бился в запале, не замечая опасности сбоку. Анемас приготовился для броска, но в него самого  ударили как бревном. И если б не сумасшедшая  мощь Анемаса, лежать бы ему раздавленному от налетевшего на него Икмора. А так крутанулся верный арабский конь, и Анемас исподлобья оценил противника. Сошлись две скалы, и воины расступились. Завязалась пляска, где оба бойца сильны и грозны. Тут каждый удар на вес золота, а каждый пропущенный — смерть. Они кружились, делая выпады, ища потаенные бреши друг друга. Икмор с оттяжкой махнул сверху, срезав прядь гривы коня и задев, наконец, исполина. Анемас пригнулся к коню, конь прыгнул к Икмору за спину. Икмор, тяжело дыша, развернулся. Хитрый, многоопытный Анемас выпрямился. Его рука уже шла, разгибаясь. На миг, всего лишь на миг потерял Икмор его из виду — и этого мига хватило. Устал ты, рус, в битве, и конь твой усталый подвел. Меч Анемаса разрубил шею — и голова Икмора слетела с плеч, под горестный стон русов. И они кинулись рвать его, Анемаса Критского. Рвать и грызть за смерть своего воеводы — резвый конь Анемаса, почуяв беду, вынес хозяина с поля боя. А русы стонали, и князь будто разом потух глазами, увидев смерть брата. Брата названного по доблести — лети, Икмор, к Перуну. Лети, друже, не долго ты пожил, но шагнул в вечность, став примером для воев. И о тебе сложат легенды. Лети...

Русы, закинув щиты за спины, ушли в Доростол. Цимисхий не стал атаковать — бесполезно. Да, знатный воевода русов убит; и что? Опять все атаки ромеев захлебнулись и подавились. Пусть русы идут, пусть.

Святослав выслушал всех. И тех, кто предложил скрытно ночью ладьями уходить; и тех, кто призвал с византийцами договориться. И долго думал, прежде чем вымолвить:
  — Погибнет слава, сопутница русского оружия, без труда побеждавшего соседних народов и, без пролития крови, покорявшего целые страны, если мы теперь постыдно уступим римлянам. И так с храбростью предков наших и с тою мыслью, что русская сила была до сего времени непобедима, сразимся мужественно за жизнь нашу. У нас нет обычая бегством спасаться в отечество, но или жить победителями или, совершившим знаменитые подвиги, умереть со славою.
Умолкли все. И будет попусту языками молоть — князь все решил. Завтра бой, надо чистое надеть. Воины чуяли — бой тот будет последний. Чуяли, что шагнут в вечность, чуяли и радовались.

Русы сами пошли вперед, на ромеев. Пешие, на вдвое превосходящую армию. Это не были осажденные или слабые — те так не идут. Это наступали волки, соскучившиеся по крови. Голодные, жадные, злые. Это шла сама смерть. За тридцать шагов до ромеев русы колыхнулись и побежали. Вот, вот, вот — раздался треск щитов. И первые бордовые лужи напоили землю. Первые воины с двух сторон рухнули, выпуская с ослабших рук копья. Ромеи еще не видели русов такими. Русам было плевать на все — они шли, под дождем камней пращников, под градом стрел, мечей, копий. Шли, умирая, забирая с собой на тот свет по три-пять ромеев на каждого. Даже проткнутые, хрипя и туманясь глазами, русы успевали за миг до смерти секануть наугад, в толпу, вложив последние силы в меч — и уносили в агонии византийца, которому не повезло. Те же из русов, кто падал, затоптанный, но живой, резали ромеям ноги. Лишь бы хватило мочи вытащить нож и всадить его врагу под колено, лишь бы не затоптали, пока трем не вспорешь жилы, калеча их навсегда и помогая своим. Ромеи, подбитые, оседали. Как воевать, когда из-под самой земли тебя режут и рвут, как?! На одной ноге? Нас этому не учили.

Цимисхий увидел, как его армия побежала. Не отступила, а покатилась шаром от грызущих ее русов. Он вдруг холодком, дунувшим  по спине, ощутил — жизнь хрупка и тонка. Его армия отступает — и Цимисхий снова садится в седло. Туда, в пекло, спасать все. Свежая византийская конница ударила русов с боков. Не прорвала, но удара хватило, чтоб усталая армия,  побежавшая, собралась с силами и отдохнула. Как раз тогда, когда конницу императора повернули вспять раскрасневшиеся вспотевшие русы. Полдень, жара — ромеи пили вино, строились и опять шли в атаку. Свежие сменяли уставших.
  — Анемас! — Зычно крикнул вернувшийся из атаки Цимисхий..
  — Я здесь, император, — вырос рядом с ним исполин.
  — Доделай то, что должен был сделать вчера, — в глазах Цимисхия  укор, и Анемас задрожал. Пусть бы его стеганули плеткой, пусть бы его распяли — но видеть свою вину в глазах василевса… Это выше сил Анемаса Критского. Он взлетел на коня и понесся в бой. Клин всадников, без слов понимающий Анемаса, сорвался следом.
  — Патрикий Роман и столоначальник Петр. Возьмите пол армии, ударьте на руса. Потом отступайте, заманивая их подальше от стен.
  — Ты, — палец Цимисхия уперся в грудь Варды Склира, — тем временем зайдешь русам за спину и отрежешь русов от Доростола. Я же ударю с бока

Все случилось так, как и предвидел Цимисхий. Патрикий Роман ударил на русов и отступил. Русы кинулись преследовать дрогнувших ромеев. Кто бы заподозрил, что то было ложное отступление — ромеи за все бои с русами столько раз отступали взаправду, что и сами сбились со счета. Русы с дружным радостным ревом нажали, в горячке боя не заметив, что их берут в кольцо. Варда Склир залесками зашел за спину, отрезав русов от Доростола. Цимисхий напал сбоку — тиски сдавили. Сжали так, что думалось — войско варваров сейчас выплюнет кишки и сгинет. Но… Русы стояли и бились. Как загнанный раненный барс, как медведь, которого обложили сворой. Русы, в капкане, окруженные с трех сторон, с вдвое превосходящим соперником, бились и даже теснили! Показывая чудеса отваги и доблести, удивляя богов, русы не бежали, бросив щиты, а дрались столь ожесточенно, что самоуверенные ромеи дрогнули. Стоило Святослава войску развернуться на какой-либо фланг, как этот ромейский фланг лопался пузырями. И остальным двум частям византийцев приходилось бросать позиции и спешить тому флангу на помощь. Цимисхий не верил глазам. Русы, по колено в крови, наступали! Их князь зычно крикнул — и русы, развернувшись, ударили в Варду Склира, расчищая себе просеку к Доростолу. Цимисхий, топая, с пеной на губах, погнал всех туда, к Варде на помощь. Варда же пятился, сам Варда Склир, этот демон войны, пятился, попав под каток русов.

Боги, ему это снится — Цимисхий поднял голову к небу. Так не бывает — русы были уже в кольце, в мышеловке. Небо ответило василевсу набежавшими свинцовыми тучами. Внезапно поднялся смерч. И тонны песка, гонимые степным бешенным ветром, понеслись в спину ромеям и русам в глаза. Само солнце потухло и спряталось, испугавшись смерча — в десяти шагах не было видно ни зги. А ветер все нарастал и крепчал, сделав русов слепыми. Мелкий песок стегал в глаза, не давая дышать.
  — Само небо за нас, василевс! — Вскричал столоначальник Петр, подскакавший к Цимисхию. — Русы скоро запросят пощады — биться в таком аду может только безумец.
  — Скажи это им, — угрюмо ответил Цимисхий, кивнув на русов. — Но ты прав, буря спасла Варду Склира и нас заодно.

Но русы… шли! Назло богам и коварному небу, плевав на огромный перевес и окружение — они шли. Оставляя после себя тусклые панцири затрамбованных византийцев. Русы, слепые, сплевывая песок, рубились. Отрешенный Цимисхий смотрел на них и молчал. Цена империи, его империи, именно сейчас была дешевле краюхи хлеба. Он сделал все, что мог — и глядел, равнодушно-застывший, как умирали русы, истребляя его славную армию под корень. Вот какими должны быть воины — презирающими жалость к себе, презирающими страх и невыносимые тяготы. Вот — с огромной тоской думал он, глядя, как его свежая, полная сил армия пятится и проминается перед изможденными дикими русами. Вот такими...

  — Василевс! — Его окликнул Свен и указал пальцем влево. Цимисхий повернулся. К князю, бившемуся впереди, выскочил преданный Анемас. Выскочил, растеряв клин своих всадников, повисших на копьях русов. Анемас, будто бешенный бык, проломился к князю, убив четверых и два раза сам ошпарившись о мечи. Густая кровь исполина текла с рассеченной шеи — Анемас не замечал. Он видел лишь Святослава, князь рубился шагах в двадцати. Еще, еще, еще — исполнить приказ василевса. Вот Святослав свесился, протыкая очередного ромея — Анемас бросил коня вперед. Кисть пошла, выплескивая меч. Дружина заорала, страшно, срывая глотки — князь, обернувшись, прикрылся щитом. Раздался треск, щит Святослава разлетелся в щепки. Рука князя повисла сломанной веткой, Святослав покачнулся. К Анемасу, замахнувшемуся снова, неслись, прыгая по телам, дружинники. Не успеть — скрипели зубами в кровь вои, не успеть заслонить князя. Не успеть — кто-то бросил меч как копье, в надежде на чудо. Анемас нанес удар страшный, коварный — падающий будто сверху, но в последний миг поворотом кисти ныряющий в бок. Конь Святослава взвился и спас хозяина. Меч Анемаса упал под углом, Святослав выгнулся, побелевший, и сполз с коня, на руки подскочивших воев. Анемас был заколот мгновенно, с трех сторон набежавшими дружинниками. Он упал, глухо шлепнув о землю, упал уже мертвый, но остервенелые воины князя все втыкали и втыкали мечи, превращая Анемаса Критского в бордовый студень костей и мяса.
  — Уходим! — Русы, склеив ядро вокруг князя, понеслись бревном к Доростолу. И горе было ромеям, попавшим под это бревно. Отлетели, смялись, расплющились — русы, пробив дыру в густом византийском войске, в ярости за рану князя, вырезали с тысячу не успевших отскочить с их пути ромеев и скрылись за стенами крепости. Армия Цимисхия, драная и поредевшая, выдохнула с облегчением и отошла. Отошла, оставив тысяч десять корчиться и затихать там, в поле. Не знаю, была ли еще в истории столь тяжелейшая битва и смог ли кто выстоять так, кроме русов. Русы смогли. Но знаю одно — эта битва просто обязана быть во всех учебниках русской истории, как беспримерный подвиг доблести, духа и твердости. Должна быть — недаром уважаемый Карамзин назвал Святослава русским Македонским. Слава вам, русы, слава — сломать зубы и вбить их в пасть профессиональной и вышколенной ромейской армии. Слава вам — и укор потомкам, что мало уделили внимание столь блистательной битве. 
  — Мы сделали все, что могли, братья, — откашлялся Святослав. — Начать переговоры о мире с Цимисхием не есть слабость и трусость, а лишь истолковано разумом.
  — Еще бы, — хмыкнул Свенельд, трогая кончик уса. — Ромеи только рады будут, — он кивнул за стены, — их покойники подтвердят.
  — Так и решим, — рука Святослава легла на стол. Он поморщился — рана открылась.

  — Всех воевод потерял, эх — какие славные воины были. — Вырвалось вдруг у князя, когда со Свенельдом остались одни. Вырвалось и горько повисло в воздухе.
  — Не кручинься, княже, — хрипатый бас Свенельда принес спокойствие. — Придем в Киев, а там...
  — Новый воев наберем, — вспыхнул  князь, — не сразу, конечно. Мы вернемся так, как лживым болгарам и грекам не снилось. — Он здоровой рукой залепил по столу — доска треснула. Свенельд, прикрыв рукой рот, по-детски заулыбался. Вернулся князь, прежний князь — и завтра ромеи убедятся, что им самим нужен мир. Как только увидят его, Святослава — с буграми хозяйски расставленных плеч, с его давящим взглядом, который пригибает с ним говорившего. С тоном сильного. Молодец, старый, Святослав в мыслях там, далеко, собирает новую рать.
  — Не время, значит, еще княже, не время. Не судьба нам сегодня ромеев пригнуть, так будет же завтра. Да и стран полно, что пощипать  можно, — напевал Свенельд ожившему и резкому князю. — Обкатать рати, поправиться.
  — Годка через три… — замечтал Святослав.
  — Пять, княже, не меньше, — чуть огорчил воевода.
  — Прав, старый, — кивнул Святослав. — И про пять лет, и что сама судьба против болгарских походов. В первый раз — печенеги, ныне — далеко от земли нашей, что воями  кормит.
Опять загрустил княже, опять, что мечта разбилась. Тянет назад тебя отчизна, тащит, а тебе все милее походы. За какой мечтой гонишься ты, безупречный воин? Покорить весь мир? Дай тебе тысяч сто русов — и запросто. Ну нету у тебя столько, ну что поделать? А на пол мира ты не согласен. Ведь  ты по-другому не можешь, Великий князь. В пропасть войны, побед и лязга мечей — и никак иначе. А отчизну-матушку ты забыл, ну да все великие полководцы часто были никудышные хозяйственники. Почти все. Но смел ты сабельным ударом, как потом напишут историки, врагов-соседей, показав, кто такие русы. Обескровил их лет на десять — и этим послужил Родине. И наследника оставил достойного — упрямого сына холопки Малуши, который пойдет в Византию мстить за тебя, княже. Который окрепнет русами да варягами. Будет, княже, это — а пока пей вино с воеводой Свенельдом и задумывай новые походы. Кто там жирком оброс, кого растрясти — потом с варягом прикинем. Со старым варягом, которому все нипочем. И будто заговоренный, Свенельд еще пойдет с Владимиром, сыном твоим, на Византию.  А пока потужи, княже, о разбившейся сказке, и думай о грядущем.  

Цимисхий внимательно смотрел на руса. Святослав сидел на весле, ничем не выделяясь среди своих воев. Император его изучал — усталый твердый взгляд, волевое лицо, широкие плечи, сильные руки. Два великих мужа и воина сошлись — и им надо как-то договориться. Судьба пятидесяти тысяч, смотрящих на это, сейчас в их руках. И эти пятьдесят тысяч устали и хотят домой.
"Нет, ты не должен жить, — подумал Цимисхий, заглянув в спокойный уверенный холод голубых глаз Святослава. — Пока ты жив, империи будет тревожно"
Договорились — и пятьдесят тысяч облегченно выдохнули. И закрыли глаза, подняв лица к солнцу. Хватит войны бесконечной, хватит. Пора домой.
  — Император Иоанн первый Цимисхий дает две меры хлеба на каждого воина. Он же обещает выпустить все ладьи русов в Дунай.
  — Князь Святослав обещает уйти с миром и не нападать на владения империи, чиня грабежи и разбой.

Цимисхий, уходя, обернулся. Прощай, царь русов, мне бы брата такого. Увы — остаться должен только один, и этот один, конечно же он, василевс. Цимисхий снял шлем и рявкнул:
  — Гонца к печенегам, быстро! Передашь на словах — русы идут обессиленные, с огромной добычей. У них мало судов и нет конницы, у них много раненных. Половина войска не дойдет до Руси, не выдержав трудной дороги.
  — И добавь, — задумался василевс, — Византия щедра и не требует себе доли. Все, что возьмут печенеги у русов, достанется им. Все. Империя добра к своим друзьям и союзникам, — усмехнулся Цимисхий.
  — Спаси нас, Господь, от таких друзей, — скривился Варда Склир. Они раскатисто захохотали.
  — Войскам — вина за победу, — приказал вошедшему патрикию Цимисхий. Патрикий тут же вышел — порадовать воинов.
  — Победу? — Поднял бровь Варда Склир.
  — Да, Варда, да, — Цимисхий встал и подошел к полководцу вплотную. — Если я говорю, что победа...
  — … то значит победа. Твоя воля, василевс. — Варда склонил голову.
  — Когда-нибудь, Варда, я выгоню тебя за твою никому ненужную правду.
  — Не выгонишь, — отмахнулся Варда. — Дролжен же кто-то из многотысячной толпы блюдолизов говорить тебе, императору, правду.
  — Иди, мне надо побыть одному, — стал серьезен Цимисхий. — Да — и не спускай глаз с русов — вдруг они нарушат клятву?
  — Они — не мы, не нарушат. — Вышел с шатра Варда.
Да будь ты неладен, чертов правдолюбец, досадно поморщился Цимисхий. Потом встряхнул кудрявой головой — сегодняшний день надо отпраздновать. Вина, самого лучшего, рубиново-искристого, того, что томится в прохладном подвале. И девушку-наложницу, стройную, гибкую, искусную, что будет ползать по василевсу и обжигать поцелуями. Что унесет его в рай, что сделает светлой и юной голову императора, что заставит чаще и звонче биться сердце. Нет — мотнул головой василевс, лучше две наложницы.             Светленькую, что снег на вершинах гор, и темную, что ночь на востоке. Василевс хлопнул в ладоши. Сегодня можно все, можно.


  — Не ходи, княже, к порогам, не ходи, — почти кричал Свенельд, убеждая князя. — Там ждут поганые, сердцем чую.
  — Я так решил, воевода, — вскинул князь свои льдистые глаза, и воевода потупился. — Ты с добычей пойдешь в Киев, я же отвлеку печенегов. Только сразу сюда, Свенельд, с подмогой, понял?
  — Эх, не слушаешь, Святослав, старого, — махнул рукой, словно бросил невидимое, воевода. — Пойдем вместе, не разделяя войско. Глядишь — и проскочим.
  — Нет, печенеги на конях по следам быстро нагонят, — отрезал князь, и у Свенельда защемило сердце. Ну точно быть беде.
  — А так хоть часть спасется, и добыча в целости. — Святослав посмотрел вдаль, через степь, в родной Киев.
  — Тогда сам не ходи, князь, — попытался еще воевода. — Как Руси-то без головы, без князя?
  — Я со своею дружиной, — нахмурился князь, и Свенельд понял, что все уже сказано. — Что я за князь, коли брошу дружину? Не тужи, воевода, вернемся в Киев, накормим досыта поганых копьями и мечами. Помяни мое слово.
  — Неводом всю степь вытрясу, — выплюнул сквозь зубы Свенельд, вспоминая все подлости поганых. — Сотру в порошок черных.
  — Давай, поспешай, — хлопнул князь по спине воеводы.
И старый Свенельд, отвернувшись, кое-как сдержался, лишь заходил кадык. Хотел схватить князя в охапку — и рысью. Да как его, упрямца, заставишь? Не человек, камень. Ведь чувствовал старый беду, чувствовал, что видит князя в последний раз. Свенельда не обманешь напускным безразличием, Свенельд потому до сих пор и жив, что нюх у него, как у волка.

  — Русов мало, великий хан, — склонился печенег перед Курей.
  — Ромеи, значит, не обманули, — оскалился желтозубый хан. — Это хорошо. Великий князь Святослав, раненый барс, ползет домой. Что ж, мы его встретим. Нападем ночью, мне надо беречь людей.
Печенег, пятясь задом, выполз с ханской кибитки. Не поднимая глаз, на всякий случай. Хоть и смеялся хан, но его настроение переменчиво, словно ветер. И двум рослым богатурам, охраняющим ханский покой, ничего не стоит сломать хребет по капризу Кури.

Спала дружина, мокрая и голодная, на Днепровских порогах. Спала, изнуренная трудной дорогой и стылой зимовкой в надежде, что печенеги уйдут. Спала тревожным и чутким сном воина, обложенного со всех сторон. Привел печенежский хан Куря многотысячную конницу встретить Великого князя. И на каждого руса привел по десять поганых — Куря ведь не дурак, иначе не был бы ханом. Не должен князь уйти живым, никак не должен. Зная его нрав, так решил и потер жиденькую бородку Куря. Ведь если Святослав уйдет, станет степь мала для хана, станет земля гореть под ногами — изыщет его князь потом и за все спросит. А княжий спрос лют и мучителен; и ему, Куре, неохота проверять, колом ли князь спросит, огнем ли.

Раздался свист стрел — и на заспанных русов обрушились печенеги. Воя и гикая, со всех сторон. Дружина в доспехах резво вскочила.
  — Прощай, брат Онисим.
  — И ты прощай, Яромир.
Русы обнялись и  встали коробками. Высунув мечи с-под закрытых щитов, ждали плечом к плечу. Печенеги, глупые, понадеявшиеся на огромное превосходство, прыгнули из темноты. Сворой бездомных собак — и тут же легли. Раз, второй, третий — бездоспешные, не привыкшие к пешей рубке, хлипкие, набегали они и ломались. Русы сразу ухлопали несколько сотен, сами потеряв с десяток, и то от стрел. Да и что их кривые сабли против княжьих мечей? Трава, да и только.

Все вдруг стихло. Печенеги отступили в ночь, оставив своих под ногами русов. Затрубил княжий рог, и воины, пригибаясь, потянулись на рев.
  — Все целы? — Спросил коротко князь.
  — Почти, княже, — ответил кто-то.
  — Стоим, братья.
Снова темень разрезал визг — и черные псы навалились. Видать, хан в ярости приказал зарубить десяток трусливых — печенеги бросались в бой смелее и прытче. Куря отправлял в драку все новых и новых, будто кидал в пасть упрямого Святослава. Русы, шатаясь, рубились. Сколько их, боги, сколько — лезут и лезут, как тараканы. Мельница мечей русов крошила черное стадо. Разрубала, вязнув во вражьем тесте.
  — Десятый, — устало шептал Яромир, выдергивая меч с печенега.
  — А я… сбился, — вторил ему со спины Онисим; воины рассмеялись, сипло, с одышкой. Их окружили — братья, всадив наседавшим мечи в животы, упали друг  возле  друга, заколотые. 

  — Хан, скоро русы сдадутся.
  — Ты много болтаешь, Кучум, — нагайка хана стеганула наискосок, и на лице богатура взорвалась лиловая полоса. — Иди туда и принеси мне голову Святослава.
Кучум, взревевший от гнева и нестерпимой обиды, ринулся в ночь. Туда, где по колено в крови и трупах еще стояли железные русы. Стояли, наваляв горы обрубков из печенегов. И сами таяли — Никита выпустил меч, поймав глазом стрелу. Ярослав осел, продырявленный тремя пиками. Владимир замешкался, выдергивая меч с плоти — и в спину ему врезалась сабля. Он еще попытался обернуться — тщетно. Новые сабли упали сверху. Олексий, Мал, Олег и еще сотня-другая бойцов — все захлебнулись в предсмертном рыке. Затрубил рог Святослава — и поникшие русы воспряли. Князь жив! Жив — и русы, хромая, спешили к нему. Вырезая попадающих под ноги печенегов, перерубая ненавистные узкоглазые рожи, русы с последних сил — Откуда взялись? — пробивались на княжий клич. Каждый знал — их убьют, слишком много на них поганых. Но каждый хотел умереть рядом с князем, каждый хотел забрать с собой на тот свет побольше крыс. Рука уже не держала меч, ноги, ватные, подкашивались — но сам Перун будто дал сил на чуток. И горе было степным псам приблизиться на длину меча руса. Лишь испуг перед бешенным ханом гнал их вперед. Черное кольцо все сужалось, окружая серебрянных воинов князя.

  — Что вы там возитесь, стадо паршивых баранов? — Визжал сизой пеной свирепый хан. — Русов же мало-о-о...
  — Они бьются, как обезумевшие, великий хан. — Стукнул лбом в землю печенег и замер, боясь шевельнуться.
  — Где этот хвастун Кучум? — Навис над ним хан.
  — Убит русами.
  — Его счастье. Засыпьте русов стрелами, мне надоело терять воинов. — Хан топнул ему в спину сверху, печенег выполз с кибитки.

Святославу пот, перемешанный с кровью, застилал глаза. Князь еле успевал выкидывать меч — печенеги, выскакивая из темноты, как несметные демоны ночи, все прибывали и прибывали. Будто сама земля их рожала, кидая на неутомимого руса. Боги, видать, решили их проверить на прочность, перед тем, как забрать к себе. Краем глаза, боковым зрением прирожденного воина, князь замечал, как тает его дружина, растворяясь в черном облаке печенегов. Тает, затопленная морем визга, сабель и стрел. Тяжко, княже, невыносимо тяжко — тут и там падали русы, чтоб больше не встать никогда. Не будет ничего больше, не будет — сей бой последний. Хоть и ясно это было, но все равно горько. Не пойдешь ты опять, Святослав, в походы, не поведет твой рог, взревев, русов на новые города.
Поганые печенеги да лживые ромеи всему виной. Обида, жгучая и раскаленная, захлестнула мозг, придав силы. Святослав отсек руку с саблей бросившемуся на него печенегу. Еще двое, с кустов, прыгнули, тыча пиками — князь мягко присел на колено и полоснул по ногам. Чисто, будто срубил березки — упавшие печенеги взвыли. И некогда их добивать — пущай орут, теперь они все равно что трупы. Сбоку шарахнул противный визг — князь краем щита раздробил в щепки скулу печенега. Хорошо, что они так орут, надеясь устрашить врага и подбодрить себя, внезапно подумалось. Хорошо — тем себя обнаруживают, и в темноте не спутаешь. Хорошо...
Две стрелы ударили князя, в плечо и грудь. Будто гвозди забили в тело — он выпустил щит. Ни к чему. Не нужен щит — дай, Перун, силы не себя сберечь, дай поганых забрать побольше. Дай. Любо ли тебе, богу воинов, смотреть на все это? Князь поднял уставший взгляд в небо. И попросил жестко и властно, требуя:
  — Дай!
Хмурое сиреневое предрассветное небо смолчало, но увидел князь вспыхнувшую звезду, что висела с краю, далеко, там, где была Русь. И вздохнул, успокоенный, сломав стрелы. Лишь наконечники, застрявшие в мясе, противно кольнули. Пустяки — князь не заметил боли. И почувствовал вдруг себя свежим и бодрым, будто и не было пол ночи рубки. Он оглянулся и затрубил. К нему слепыми хромыми призраками заковыляли русы. Кто-то полз со стрелой в спине. Десятка два русов, опершись на мечи, встали в кольцо. 
  — Братья, пора к Перуну. Кличет он нас, — промолвил князь, обводя родные, перемазанные грязью и кровью лица.
  — Куда скажешь, княже, туда и пойдем.
И кровожадный свирепый Перун сжалился над своими детьми. Хватит сечи и боли — те, кто стоял и лежал вокруг князя, давно доказали Богу, что достойны войти в царство его. И злой  Бог улыбнулся, скупо и хмуро, позволив стрелам поганых упасть прямо в русов. Сжалился, дав своим детям быструю смерть. Только князь успел поднять свой тяжелый меч и треснуто-хрипло, срывая ненужный более голос, взреветь:
  — За Русь!
Черные псы все поливали русов из луков. Осталось пять тех, кто стоял. Князь, утыканный стрелами, швырнул наугад меч. И улыбнулся, краем онемевших от боли губ — меч вошел в пасть орущему печенегу. Улыбнулся, за миг до того, как его накрыл вечный холод и чернота.

Горстка русов, шатаясь, упала. Прими, Перун, лучшие из бойцов стучаться к тебе. Прими — а плата за вход беспримерная храбрость и горы трупов корявых всадников хана. Лети, княже, к отцу своему, богу воинов.
Нахлынувшие печенеги при свете огня смотрели на них, как на заговоренных — как, как было можно так биться? Каждый рус был нашпигован ранами и стрелами, каждый — и по десятку. И там, и здесь  дружно спаянные коробки русов — и русы, спокойные, будто спали в обнимку. Печенеги с ужасом смотрели на валы из своих, окутавшие рвом эти коробки, и шептались, словно русы могли вскочить и опять замахать мечами. Рвы вокруг коробок русов были вдесятеро толще самих коробок.
  — Где золото русов? Где их большая добыча, о которой мне пели ромеи? — Прищурился хан колюче.
  — У них не было золота, хан, — обреченно ответил Кизяк, обыскавший весь лагерь русов.
  — Удавить, — кивнул хан на него богатурам. — Мы рисковали напрасно. Лживые византийские крысы, ну погодите.

Орда, ободрав мертвых русов и своих до нитки, схлынула. Схлынула и растворилась в степи — русская рать, стальной змеей спустившаяся к порогам, с горьким стоном кинулась к павшим. И страшно-надрывно кричали мужи, не стесняясь слез, — не успели! Не успели — и просили прощения, глядя в безмятежные лица братьев. И гладили головы — в засохшей комками крови. Не успели, чуть-чуть — костры поганых еще не остыли. Не успели.....

Не плачьте, братья, все проклиная — пустое. Стерпите — дружина князя летит к Перуну. Летит домой, к предкам. И смерти не отнять славу князя, а лишь преумножить ее. И тебе, мышь печенежская, Куря, не отнять, хоть убил ты князя и с его черепа сделал чашу, думая, что доблесть Святослав перейдет к тебе по степному неразумному толку. Не надейся — героем надо родиться и быть, доказывая это на поле брани. И кто сейчас знает имя твое? 

Пройдет лет пятьдесят, сто — и печенеги станут песком в степи, исчезнув навсегда из истории, сожранные такими же дикими племенами. Да и сынок князя, Владимир, крепко прижмет поганых — и его дело продолжат другие правители Руси. И он же, Владимир, ромеям воздаст сполна — приведет под стены города Корсунь тысячи русов и возьмет его на копье. И отдадут ему, варвару-русу, дочь и сестру самих императоров византийских, в чем было отказано императорам германским и франкским. А куда деваться — вон, под стенами, грозные русы, что вмиг изрубят любое войско. И прекрасная Анна уедет в далекую Русь, и будет нести Христа, крестя  воинственных русов. Пора расплатиться, ромеи, за все. Пора — Русь без спроса, с ноги выбив двери Европы, пришла, чтобы взять свое. Так что не жмитесь, ромеи, и подвиньтесь — новый игрок свеж и молод, зубаст и крепок. 

Будет, все это будет. И возвысится Русь, и стоять будет крепко. Где там Хазария, печенеги и Византия? Где? То-то — а Русь стоит. И посмеивается, глядя на это, князь Святослав, сидя в Перуновом царстве на самом почетном месте со своею лихою дружиной. 

А что там остальные, где они, после смерти Великого князя? Цимисхий спустя пять лет будет отравлен — такова Византия. Варда Склир всю жизнь пробегает по ссылкам, бунтам и тюрьмам, лишь в старости обретя покой. Блистательной Феофано, постаревшей и растерявшей свою красоту, разрешат вернуться из ссылки домой, и то затем, чтоб она всю жизнь оплакивала несбывшееся. Германский император Оттон Первый умрет спустя два года после смерти князя, всю жизнь проведя в войнах. И достоверно неизвестно, но по неким историческим данным сын Святослава Владимир убьет Курю и сыновей его, споймав тех на грабеже Руси.

А смешные русские бутузы-пятилетки, сражаясь на деревянных мечах, будут взахлеб слушать легенды о князе, геройском отважном князе. О том, как ходил он в походы и разбивал врагов. И будут мечтать поскорее вырасти и пойти самим. За славой, за доблестью — слава Богу, дорожка уже протоптана.
 
 
 
   












 


© Copyright: Александр Чеберяк, 13 июля 2017

Регистрационный номер № 000239359

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: +1 Голосов: 1
Комментарии (43)
Добавить комментарий
Юлия Волкова # 23 июля 2017 в 22:07 0
Ух - дочитала! И жалею, что все закончилось(((( Слава русам - а вам спасибо. Ярко, кроваво, патриотично - будто сама в битвах побывала. Рядом с князем - смелым, сильным, неугомонным. Если бы не постельные сцены - можно в школах давать читать нашим детям. С уважением...
Александр Чеберяк # 9 сентября 2017 в 09:45 0
В школы? Попробуем - Русы скоро издадутся. А Вам спасибо
Александр Захаров # 27 июля 2017 в 21:27 0
Жестко. Сильно. Реально. Битвы - блеск. И гордость за русов
Александр Чеберяк # 9 сентября 2017 в 09:44 0
Спасибо громадное. Извините за поздний ответ - уезжал
Наталья Пермякова # 10 сентября 2017 в 13:27 0
Плечи распирает от гордости за русов от Вашего рассказа. Как будто сама там была, с князем - настолько реально и красочно описаны битвы, походы....Слава русам, слава Вам. Спасибо за гордость - но как же жаль Святослава. Никак его в живых нельзя было оставить?)))
Александр Чеберяк # 29 ноября 2017 в 11:19 0
Никак, Наташ. Самому было жалко князя убивать - но такова история
Влад Мартынов # 17 сентября 2017 в 13:09 0
Прекрасная повесть о наших предках. О славе русского оружия. Битвы - выше всяких похвал, реально и кроваво до ужаса. Единственно - хотелось бы эпизодов побольше, до и после сражений, а то чувство такое, что из боев не вылезаешь))) Но это я так, каплю дегтя в огромную бочку меда)) Автору - громадный респект за охапку гордости за нас, русских. Она издана в бумажном виде или нет? Очень хочу иметь тааааакууую на полке
Александр Чеберяк # 17 сентября 2017 в 17:43 0
Скоро, Влад, скоро издам. Переделаю чуть - сейчас недосуг. И спасибо
Екатерина Панова # 17 сентября 2017 в 15:10 0
smayliki-prazdniki-570
Арсений Павлов # 21 сентября 2017 в 19:45 0
Шикарно и ....жестоко-кроваво. Страшные времена были. Недостаток - мало. Читал бы и читал еще. Только у вас, да, пожалуй, у Мазина с чувством и подробностями написано про ту далекую незнакомую эпоху. Слава нам, слава Руси.
Александр Чеберяк # 26 ноября 2017 в 21:12 0
Согласен, Арсений. Слава нам и храбрости предков. Для того и написано, чтобы ПОМНИЛИ
Тимур Кайданов # 26 сентября 2017 в 08:19 0
Стояще, громко, гордо. Прекрасная ода русам и их доблести. Браво!
Александр Чеберяк # 8 октября 2017 в 09:38 0
Благодарю сердечно. Слава нам, русским
Беляев Максим # 26 сентября 2017 в 08:26 0
Даааааааа - щедро вы русскими мечами врагов Руси накормили))) Жаль Святослава только. Интересно, как бы пошла история, останься он жив?
Александр Чеберяк # 8 октября 2017 в 09:38 0
Не знаю, но...Врагам Руси было б невесело
Даниил Ковтун # 28 сентября 2017 в 19:31 0
Какие характеры, разговоры, битвы...А слог каков - браво! Весьма впечатлен, весьма. Правда, кое-где переходы резкие, обрывистые - но эта мелочь ничуть не портит сочной кустистости данного романа. Небось, трудно было с историческим материалом на столь отдаленную эпоху?
Александр Чеберяк # 2 октября 2017 в 13:58 0
Очень трудно - материал скуден и противоречив. Поэтому пришлось додумывать, включать фантазию
Переченков М. # 7 октября 2017 в 21:54 0
Просто - взрыв мозга! Вам, как автору, за это мощнейшее произведение надо госпремию дать и бесплатно издавать и развозить по школам, чтобы наши дети ЗНАЛИ. Мы, русские, круче всех. Самые сильные, смелые, несгибаемые и непобедимые. Русские, слава нам. А Вам - глубокий поклон.
Александр Чеберяк # 9 октября 2017 в 20:23 0
Благодарю за столь искреннюю и эмоциональную похвалу. И да - мы, русские, непобедимы. Как бы враги не старались
Серега # 12 октября 2017 в 08:31 0
Однозначно - пять с плюсом. Единственно - можно эпизодами было битвы разбавить. Иногда устаешь от боев и лязга мечей; хотелось бы чуть передохнуть. Но...Сие на усмотрение автора. Вы, батенька, талант
Александр Чеберяк # 13 октября 2017 в 16:51 0
Да, мне бы эпизодиста толкового в соавторы. Спасибо, Серега
Антон Трофимов # 15 октября 2017 в 10:30 0
Блестящая повесть про наших предков. Тяжело становилась Русь в капкане врагов. но...Выстояла!!! Как там у вас написано? Где там Хазария, печенеги и Византия? То-то. А Русь стоит.

Лучше и не скажешь
Александр Чеберяк # 18 октября 2017 в 09:55 0
Спасибо, Антон, нашим отважным предкам. И нам - стоит Русь и поныне, в отличие от остальных
Олег Гуряев # 15 октября 2017 в 15:56 0
Присоединюсь к предыдущим читателям - ЗДОРОВО! Мощно, надрывно, реально - будто сам бился рядом с князем. Добавить нечего, спасибо за вихрь эмоций. И интересно - что скажете про фильм Викинг, снятый о князе Владимире? Он вызвал столько противоречивых откликов.
Александр Чеберяк # 18 октября 2017 в 09:57 0
Фильм Викинг? Поначалу вроде ничего, но финалом все загубили. Чтоб князь, принявший крещение( кстати, по экономическим соображением), заявил, что он никого больше не убьет? Чушь полная - такого князя дружина бы выгнала
Оксана Чернышова # 15 октября 2017 в 16:50 0
Браво!!! С удовольствием читала и искренне восхищалась мастером передавшим ту далекую атмосферу. История писалась, переписывалась превращаясь в былины и сказки. Да и сейчас к сожалению в наши дни она жестко искажается теряя первоначальные истоки. Надеюсь ее не загубят и наши дети будут гордиться тем что сделали наши деды и бабушки для страны во время войны. Чтобы наше поколение жило не в рабстве.
Всегда удивлялась , как люди вообще выжили в бесконечных войнах и налетах)
Ты автор провел огромную работу изучая битвы спасибо тебе за то что напомнил о величии наших предков. Без истории человечество было бы наполнено пустотой.Спасибо!
Александр Чеберяк # 18 октября 2017 в 09:59 0
Спасибо огромное, девочка. А история=то повторяется - опять Русь в капкане врагов
Вадим Харитонов # 27 октября 2017 в 21:06 0
Слава русам, слава нам
Врагов разрубим пополам


Спасибо, автор. За гордость, что ты подарил. За изумление отвагой русов. За новые сведения из нашей славной истории. За дрожь возбуждения в бою. За горечь от смерти Великого князя. Я прожил короткую яркую жизнь, ведомый твоей рукой, автор. Нужно время, чтобы немного прийти в себя. С огромнейшим уважением.................
Александр Чеберяк # 26 ноября 2017 в 21:13 0
С ответным уважением. И весьма порадовали ТАКОЙ рецензией
Всеволод Иванович # 8 ноября 2017 в 21:12 0
Действительно - классно! Есть все - динамика, яркость, натуральность, патриотизм. Да, кстати, вам говорили, что вы - лучший баталист? Сражения - ваш конек; и с моим опытом книгочтея ответственно заявляю - вы самый лучший. А я почитал немало. Но... Не зазнавайтесь, а лучше пишите новое)))) Жму руку
Александр Чеберяк # 26 ноября 2017 в 21:14 0
Хм - озадачили))) Спасибо
Василий Мерзоев # 12 ноября 2017 в 09:16 0
Вот именно сейчас нам, русским, такая книга очень нужна. Спасибо Вам. Не стану хвалить - все уже сказано в предыдущих рецензиях. Скажу только - мало; и жалко князя
Александр Чеберяк # 26 ноября 2017 в 21:15 0
Князя пришлось убить - такова историческая правда(((( А то бы он ещооооо немало врагов Руси порубил бы
Петр Дораев # 16 ноября 2017 в 21:09 0
Вовремя! Очень вовремя Ваше произведение. Именно сейчас, когда Русь снова в капкане врагов. Слог, накал, обороты, эмоции - выше всяких похвал. Искреннее спасибо
Александр Чеберяк # 18 ноября 2017 в 09:12 0
Вам спасибо. А Русь никуда не денется и будет стоять - врагам на зло
Александра Любимая # 28 ноября 2017 в 19:46 0
Прочла от корки до корки...БРАВО.."Я в умиленье, молча, нежно Любуюсь Вами, как дитя".Вы очень талантливы.(не удержалась-промолчите в ответ)
Александр Чеберяк # 29 ноября 2017 в 11:17 0
Молчу, молчу))))))
Надежда # 2 декабря 2017 в 18:04 0
Саш, я даже плакала! Честное слово! Эх, жалко Святослава... Но русы всегда будут стоять до последнего! На том и держимся.
Спасибо за это прекрасное произведение! Вот где рождается литература.
С уважением и теплом,
Александр Чеберяк # 7 декабря 2017 в 09:36 0
Вот это похвала, девочка. Спасибо за твои слезы
Леонид Аркадьевич # 7 декабря 2017 в 04:22 0
ВЕЛИКОЛЕПНООООООООООО!!!!!!! Я хрипел и грыз кулаки, когда князя убили. Я жалел, что меня нет вместе с ним. Я смеялся, когда русы рубили врагов. Я - жил!!!!! Фууууу - отдышался. Жалко, что князя убили. Жалко, что все закончилось. Жалко, безумно жалко
Александр Чеберяк # 7 декабря 2017 в 09:39 0
Не знаю, что сказать на ТАКУЮ прекрасную рецензию. Польщен, благодарен и т.д. и т.п. Я тоже недавно ТАК хрипел на показе Коловрата и не задумываясь ни минуты отдал бы все, чтобы стоять рядом с ним в последнем бою. До слез, до судорог кадыка
Владимир # 10 декабря 2017 в 21:40 0
Что-то я вижу - автор явно недоцененный. Зря,,,,
Александр Чеберяк # 15 декабря 2017 в 12:24 0
Зря, зря)) Спасибо огромное
Добавить комментарий RSS-лента RSS-лента комментариев