Повести

Бал в коммунальной квартире. 1.

Добавлено: 13 марта 2019; Автор произведения:vasilii shein 76 просмотров



Глава 1. Старый дом. Семья Рубецких.

…В полночь, Анне Николаевне Рубецкой стало плохо. Настолько, что ее сын, отставной полковник Императорской Гвардии, подумывал о приглашении семейного духовника, для возможного причащения Святых Тайн. Но не решался. Сама мысль, о том, что это будет связанно с вероятностью прихода непоправимого, была настолько тяжела и даже кощунственна, что Петр Андреевич осознанно оттягивал разговор на эту тему со своими домочадцами. Посмотрев в скорбные глаза замершей у постели свекрови, жены, он вышел в коридорную, оставив больную с ней, с сиделками и доктором, пожилым немцем, которого, несколько лет назад, уступив настоятельной рекомендации своих товарищей по Дворянскому Собранию, выписал к себе из Гамбурга.

В тяжелой задумчивости граф шел по дому. Синие сумерки белой ночи давно сменила мутно серая темнота. Свеча, которую он нес перед собой, только сгущала, наступавшую из углов гнетущую мглу. Большой, двухэтажный дворец притих: так случается, когда в дом приходит нежданная беда, или в покоях лежит тяжело больной человек. Петру Андреевичу казалось, что даже сам дом, обычно светлый и оживленный, в эти дни погрузил себя и своих обитателей в особенную, мрачную полутьму, заполненную состраданием и тягостным ожиданием, результатом которого может случиться окончание жизненного пути одного из тех, кого он принял к себе на постой. 

…Граф зашел в просторный зал. В нем было прохладно: истопники, экономя на дровах, без нужды не отапливали огромное помещение, поддерживая в нем только то, необходимое тепло, которое не позволяет завестись сырости и изморози, несущих непременное разрушение всему, что они охватят. Петр Андреевич высоко поднял руку со свечой, зал отозвался на его шаги гулкой, пугающей, пустотой. Полковник вздохнул: находясь в печали, невозможно было даже представить, что два раза в год этот зал блистал огнями. Особенно зимой, когда за застывшими стеклами высоких окон бушевала метель, в нем, напротив, поселялся жар человеческих страстей: с хорОв неслись звуки несравненных венских вальсов, кружили разгоряченные пары. Очарованные танцем, женщины и девушки дарили своим галантным кавалерам улыбки ослепительного счастья и возможных обещаний. И все это было охвачено всепоглощающим чувством причастности к жизни, которая скользила по навощенному паркету, умоляя только об одном: чтобы этот вечер – никогда не заканчивался!

…За спиной послышались осторожные шаги. Петр Андреевич вздрогнул. Из темноты, вышел высокий, худой человек, поклонился застывшему от неожиданности графу.

— Позволь, батюшка Петр Андреич, нагар снять! – старик вынул из кармана долгополого сюртука медные щипчики, потянулся к чадящей в руке полковника свече.

— Что, Евсеич? Не спится? – спросил тот, справившись с неожиданностью, вызванной внезапностью появления старика.

— Какой там! – вздохнул тот в ответ: — Как можно думать, обо сне, когда у нас такое? Денно и нощно, Бога молю, на него одного уповаю, за нашу графиню матушку! Не приведи господь…. Как мы без нее? — старик обреченно взмахнул рукой и вдруг, неожиданно заплакал. Граф приобнял, удрученного горем старца, его глаза, тоже, увлажнились давно сдерживаемой слезой.

— Полно, Евсеич! Бог милостив!

Старик успокоился. Вынул из кармана большой платок, вытер глаза, шумно высморкался.

— Не обессудь, Петр Андреич! Стар я, вот и слаб стал! С малых лет в доме, еще вашему батюшке служил. Да, видать, на покой пора! Пора!

Он был действительно стар, но пока крепок. Еще в детстве, его вывезли из деревни и отдали в услужение молодому графу Андрею, будущему отцу Петра Андреевича. Время шло: Андрей Васильевич, следуя примеру своего родителя, избрал для себя карьеру военного, поступил на службу в полк. Евсейка, так прозывали его молодого денщика, досыта хлебнул гарнизонной жизни, сопровождая своего господина повсюду: от Валахии, где шла война с турками, до Аустерлица. Граф Андрей отличался живым характером, и всегда удивлялся, как смогла отдать ему свою руку и сердце первейшая из красавиц Москвы, дочь помещика средней руки, Анна Дорохова, благосклонности которой добивались многие воздыхатели. Впоследствии, Анна, ставши графиней Анной Николаевной, всю жизнь считала мужа «ветреным искателем приключений», но любила его искренне и преданно. Муж, большее время проводил в походных бивуаках, терпеть не мог штабную службу и «паркетных вояк», презирая лощенных, выхоленных адъютантов и порученцев. Пройдя через Турецкую войну, честно отслужив почти четверть века, он не смог смириться с новшествами, которые внес в государство и армию новый император Павел. В одна тысяча восьмисотом году подал в отставку и попытался зажить тихой, семейной жизнью. Но когда Наполеон начал свое триумфальное шествие по Европе, не смог удержаться: предвидя опасность для Отечества, граф, несмотря на то, что ему было уже за пятьдесят лет, снова записался в службу. Графиня проводила своего вольнодумца, не предполагая, что за их прощанием не будет последующей встречи. Андрей Васильевич, погиб в чине полковника, при великой битве трех императоров, сражаясь на стороне союзных войск против Бонапарта.

Похоронив господина, Евсей вернулся на родину, к его вдове. Анна Николаевна обласкала преданного слугу и поселила в родовом доме. Особых обязанностей у него не было, но он перенес свое внимание на старшего сына погибшего графа, Петрушу, который, ступив на стезю отца, только начинал военную карьеру.

Однако, сопровождать молодого господина в гарнизонные службы, старый слуга уже не мог: сказывались годы, проведенные с его отцом в казармах и полевых шатрах. Евсей, которого в силу возраста стали прозывать Евсеичем, незаметно занял ведущее место в доме, чему немало способствовала сама Анна Николаевна. Когда молодой граф женился и ввел в дом жену, та попыталась перевести домашние службы на принятый в свете иностранный манер. Обрядила лакеев в шитые позументами ливреи, завитые парики, и даже, пыталась говорить с ними на французском языке.

Но все это мало коснулось самого Евсеича: он, как и прежде, носил долгополый сюртук. Париков не признавал, отрастил густые бакенбарды, которые солидно свисали с обеих сторон бритого подбородка. На службе у графа, он хорошо изучил немецкий и французский языки, но последний, помня недавнюю войну, открыто презирал, и говорил с молодой госпожой исключительно на русском. Та, после недолгих попыток переделать старого дворецкого в мажордомы, скоро махнула на него рукой, памятуя о благосклонности к нему со стороны свекрови, хозяйки дома. Тем более, что домашние дела, преданный Евсеич вел строго и неукоснительно верно. 

Вот и сейчас, успокоившийся слуга подозрительно поднял голову, принюхался.

— Никак, тянет откуда! – и быстро просеменил к высоким окнам: — Так и есть! Стеклышко в раме треснуло! И никому заботы нет! Разорители! Прости, батюшка, дела! – Евсеич поклонился графу, и заспешил прочь из зала.

Петр Андреевич снова вернулся на второй этаж, где находились покои матери, детей и его личный кабинет. Проходя коридором мимо детской, остановился: ему показалось, что, не смотря на позднее время, за ней кто-то говорит. Граф прислушался, тихонько постучал в дверь.

— Наташа! – негромко окликнул он: — Ты не спишь?

В комнате послышались торопливые шаги, и дверь резко распахнулась. В полумраке заблестели возбужденные глаза.

— Папенька! Где вы были? Мы, с мадам Жанет, умираем от страха! Папенька! – девочка подросток ухватила Петра Андреевича за руку, втащила в комнату. Граф, смущенно кивнул, поклонившейся ему гувернантке, бывшей в комнате с дочерью. 

Наташа насильно усадила его в кресло, взобралась на подлокотник, и затихла, тесно прижавшись к родному человеку. Граф обнял теплое тело дочери, прислушивался к гулкому звуку сердечка, тревожно бьющегося под легкой ночной рубашкой. Мягкие кудри щекотали ему щеку, и все это было для него упоительно приятно…

— Папенька! – дочь отстранилась от него. Ее воспаленный бессонницей взор отражал отсветы стоявших на каминной полке свечей: — Скажите, отчего так нехорошо вышло? Отчего бабушка захворала? Разве может боженька так жестоко поступать с ней? Ведь она – чУдная, замечательная! Об этом все знают!

— Наташа! – укорил ее граф, и строго посмотрел на гувернантку: — Ты снова читала мои книги? Не отпирайся, я заметил, что в библиотеке кто-то был. Вольтер, что я просматривал намедни, стоит не на месте! – девочка виновато потупилась к низу: — Нельзя так говорить! Мы должны осознанно принимать жизнь такой, какая она есть! Тебе, дитя мое, еще рано судить о подобных вещах…

— Хорошо, папенька! – девочка снова прижалась к отцу: — Но мне все равно страшно…

Граф не успел ответить ей. В дверь сильно постучали.

— Барин! – страстно заговорила запыхавшаяся служанка: — Обыскались вас! Идите скорее, графиня кличут!

Тяжелое предчувствие охватило графа. Волна ужаса ушла куда-то вниз живота, делая его бессильным, лишая воли и разума. Но он справился с собой, и быстро зашагал за идущей впереди прислугой. За ними, отчаянно отмахнувшись от мадам Жанет, бежала простоволосая Наташа. Петр Андреевич этого не замечал.

…Анна Николаевна, вытянув вдоль тела худые руки, покойно лежала на высоко подбитых подушках кровати. Среди оборок белого чепца высвечивало ее покрытое восковой бледностью лицо. Рядом теснились люди: жена графа, прислуга. Громко вздыхал Евсеич. Только доктор, стоял в сторонке у стола, и невозмутимо собирал в саквояж какие-то склянки и баночки с лекарствами.

— Матушка! Как вы? – Петр Андреевич рванулся к графине, взял ее похолодевшую руку, прижался к ней колкой, плохо выбритой щекой.

— Хорошо, Петруша! Уже лучше! – графиня слабо улыбнулась бескровными губами, и кивнула в сторону доктора: — Вот, и Карл Гербертович, говорит о том же…

— О, та, та! – закивал врач, успокаивая графа: — Фсе опошлось к лутчему! Мадам скоро путет софершенно сдороф! Кризис польше нет! Найн! Гут, гут…

— Как я счастлива! – забыв обо всем, Наташа упала на постель, страстно прильнула к больной: — Бабушка, милая! Не надо меня пугать! Скажи, ты больше не огорчишь нас? Так ведь? Мы все очень любим тебя! — в ее глазах сияло столько наивной и чистой искренности, что все, бывшие у постели старой графини, невольно заулыбались, и облегченно вздохнули. Евсеич, со слезами на глазах, крестился: широко и размашисто. Его рука при этом мелко подрагивала, бледные губы неслышно читали благодарственную молитву.

— Конечно, обещаю, милая! – восковое лицо Анна Николаевны заметно порозовело, она погладила мягкие кудряшки внучки. 

Петр Андреевич и его жена, радостно переглянулись, тоже, перекрестились.

— Чудесно! – сказал обрадованный граф, стараясь ничем не высказывать прошедшего отчаяния: — Наташа! Идемте, бабушке, вероятно нужно отдохнуть! Мы с мамой останемся у её постели сами! Вы позволите, доктор?

— Не нужно, Петруша! – отказалась графиня: — Мне и в правду, гораздо лучше!

— Бабушка! – вдруг зашептала Наташа: — А вы скоро поправитесь? Ведь у нас назначен бал! Мне через неделю будет шестнадцать! Папенька, мамА, мы не станем его отменять? – девушка умоляюще смотрела на родителей и графиню. Граф смущенно откашлялся.

— Признаться, я, уже, совсем хотел было отозвать разосланные приглашения! – неуверенно начал он, но Анна Николаевна прервала сына.

— И не вздумайте, Петр Андреич! – она шутливо погрозила ему истончившимся пальцем, и снова, бережно погладила прижавшуюся к ней внучку: — Я непременно буду на твоем празднике! Это твой – первый бал! И ты, на нем будешь самой блестящей красавицей!

— Как вы, когда-то? – мечтательно прошептала Наташа.

— Как я! – согласилась графиня, ее глаза зажглись, помолодели: — И как твоя мамА! …Я обязательно стану здорова! Кроме того, ты сама знаешь: у меня упорно не раскладывается пасьянс! Не могу же я оставить его не сложившимся?

…Дом оживал! Вероятно, какой ни будь запоздавший прохожий или проезжающий, был удивлен тем, что в ночной час окна дворца графа засветились теплыми огоньками. За ними мелькали силуэты людей. Петр Андреевич шел через коридор под руку с женой. Ему казалось, что дом не просто Ожил, но и сам, радовался вместе со своими жильцами. Граф думал о нем как о живом существе, способном воспринимать и видеть все горести и праздники, слышать и помнить, как прошлое, так и настоящее. А может, даже и больше! …Впереди мелькала повеселевшая прислуга: они тайком бежали вниз. «Наверное, на кухню! Проголодались!» — догадался граф. Действительно, когда болезнь уложила Анну Николаевну на постель, в доме почти не готовили. Полковник ощупал изрядно похудевший живот и внезапно обратился к идущему за ними следом дворецкому. Тот, тоже, видимо все понял, но молчал. Только, брови его, сердито опустились на глаза.

— А не велишь ли ты, Евсеич, подать в мой кабинет обед? Что-то я оголодал! И вина, бутылочку! Венгерского! – Петр Андреевич виновато глянул на изумленно раскрывшиеся глаза жены, поцеловал ей руку: — Не сердись, графинюшка! Праздник у нас! Видишь? Наш дом — ожил…

Глава 2. Коммунары.

… Лешка Круглов вышел из дверей больницы, остановился под бетонным козырьком навеса. Радостно улыбнулся весенней просини неба, вдохнул свежий, остро пахнущий сыростью леса воздух. Неторопливо ступил на усыпанную хвоей аллею: залюбовался игравшими на дорожке пятнышками солнечного света. Ветер тихо шумел в косматых вершинах елей. «Хорошо!» — облегченно выдохнул он. Впрочем, пейзаж был уже привычным: две полных недели, Леша, сокрушаясь над своей немощью, разглядывал этот затерявшийся почти в самом центре города уютный уголок природы. Правда, через окна палаты хирургического отделения. Больница утомила его больше, чем сама болезнь, и он, был очень рад, что наконец-то, все плохое, как ему думалось, осталось позади, и жизнь снова, жадно наполнялась неприметными радостями, смешанными с привычной суетой.

На улице, кроме ранней весны и суетливо резвых синичек, его никто не встречал: все знакомые были заняты. В университете, судя по времени, начиналась третья пара. Но Лешка был даже рад этому. Ему захотелось побыть одному: погулять по городу, потолкаться в вечно чем-то озабоченной толпе. Одним словом, вернуться к обычной жизни, которую он едва не потерял по своей глупости. Можно было зайти, куда ни-будь, перекусить чего-то вкусного, после однообразной и несытной больничной кормежки. Клиника была аккуратная, чистая. Персонал, по — разному: кто озабоченно деловит, кто приветлив, и даже, через чур! При этом воспоминании Лешка поежился как от озноба, и оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что кто-то проникнет в его потайные мысли.

— Круглов! Лешка, подожди! – окликнул его радостный, звонкий голос.

Обернувшись, парень увидел Светланку. Она торопливо бежала к нему, весело махала руками в цветных рукавичках, скользила по застуженным морозцем лужицам талой воды. Подкатилась, клюнула Лешку в щеку холодным носом. Он улыбнулся: так, вечно куда-то спешившая подружка, обычно изображала дружеский поцелуй и радость встречи.

— А ты чего тут? Я же просил, не нужно встречать! Занятия пропустила…глупенькая…Потом темы догонять!

— Ну, их! – девушка беззаботно махнула рукавичкой: — Далеко не убегут, темы эти: догоним, изловим и добьем! Не в первый раз! А ты что, не рад мне?

— Рад! Конечно, рад! – поспешил успокоить подружку Лешка. Слегка обнял ее, прижал к себе и невольно охнул.

— Еще болит? – Светланка озабоченно заглянула ему в глаза: — Бедненький, какой ты стал худющий! Может рано выписали?

— Нормально! – отмахнулся Лешка: — Я живучий! Пробовали уморить врачи, да не вышло! Пройдет! Зажило как на собаке, даже шрама почти не видно!

— А вот пойдем ко мне, и посмотрим, где этот шрам! – девушка лукаво прищурила накрашенные глазки: — Леш, я соскучилась по тебе! Куда идем, к тебе или ко мне? У нас в общаге сейчас никого…Девчонки на занятиях…Идем?

— Свет! – виновато протянул Лешка: — Ты прости, но, чувствую рановато, мои боевые увечья рассматривать! Нет, Нет! Все путем! Только голова кружится! Наверное, с непривычки… на воздухе все же…отвык. Весна…

— Это ты прости! Вот я дуреха! – девчонка огорченно шмыгнула носиком: — Тебе отдохнуть надо, а я… Может, ты кушать хочешь? Купить чего?

— Нет! – слабо качнул головой Лешка: — Ты беги в универ! Я сам…домой! Потом созвонимся, хорошо?

— Ладно! – поколебавшись, ответила Светланка: — Только иди осторожно, скользко везде! Не упади! Ну, пока! На связи…Вечером прибегу!

…Лешка поднялся на второй этаж, открыл дверь. В коридоре тускло светила запыленная лампочка, было тихо. Только с кухни доносились запах жареной картошки и тихое позвякивание, словно кто-то скреб ложкой кастрюлю. Приглушенно бормотал маленький телевизор. Встречаться ни с кем не хотелось, но незаметно пройти мимо двери не получилось. Дядя Саша, старожил коммуналки, был человеком бдительным, и тотчас, его силуэт возник в дверном проеме. При виде парня, широкое лицо соседа, покрытое красноватыми прожилками возрастного и приобретенного долгим питием вина и водки, румянца, расплылось в добродушной улыбке.

— Наконец, выпустили! А я тут один, картошечку жарю, и посуду, дай думаю, перемою! Никого нет, все наши «коммуняки» разбежались! Вовремя ты: садись за стол…А может, по пятьдесят грамм?

Лешка отрицательно замотал головой.

— Ну как пожелаешь! – дядю Сашу, похоже, не очень огорчил его отказ. Несмотря на добродушие, жил он замкнуто, гостей к себе не водил, выпивать предпочитал в одиночку: — А я пообедаю! Ну как ты? Выздоровел?

Лешка скупо отвечал на вопросы соседа. Дядя Саша проворно накрывал на стол, вынул из общего холодильника начатую бутылку водки. В коммуналке, кроме него, спиртным никто не увлекался, и поэтому пенсионер смело оставлял свои заначки в месте общего пользования. Бережно налив половину стакана, он медленно выцедил сорокоградусную, прищурился, прислушиваясь к самому себе. Наверное, внутри его тела все пошло по плану, и мужик, одобрительно крякнул.

— Хороша, зараза! Зря отказываешься! Ты хоть поешь! Картошечка с луком, салом, милое дело! Ну как хочешь! – снова повторил он, наливая еще, но в этот раз гораздо меньше: — Норма, Леша! Чего нажираться, какой смысл? А так, ноль пять литра в день и хватит! И отвлекает, и спится крепче… Давай я тебе чайку налью!

Глаза захмелевшего мужика подернулись маслянистой пленкой. Он не спеша закусывал. Пил он каждый день, но пьяным его в коммуналке никогда не видели. Характером, дядь Саша был прост, ненавязчив. Не лез с пьяным нытьем и откровениями, а тем более – с буйством или скандалами. Напротив, выпив свою дозу – он необычайно добрел, и тогда был готов услужить не только соседям, но как казалось – всему миру, который дядя Саша очень любил. Вот только, мир этот не очень любил самого пьяницу добряка, потому и забросил его доживать свой век в комнату старой, питерской коммунальной квартиры. Но, пенсионер не жаловался, скромно и безропотно принимал все то, что произошло с ним в его непростой жизни.

— Дурак ты, Лешка! Ну чего, скажи мне, добился? Шел мимо и шел бы себе! Тебя, вроде как никто и не трогал! Так? Сам встрял?– добродушно допытывался он. Парень угрюмо кивнул, соглашаясь с тем, что тогда, жизнь преподнесла ему очередной урок.

— Так! – разламывая хлеб, удовлетворенно протянул дядь Саша: — Переделывать людей и мир, затея хотя и благородная, но, крайне не благодарная! Попы, тыщу лет стараются, а толку нет! Проще нужно жить, Леша, проще! Один мудрец, кажется китаец, сказал: «Если на тебя лает собака, будь выше её! Не уподобляйся ей: не становись на четвереньки, не гавкай в ответ! Пройди мимо!» Во, как завернул! Нет, ты мне скажи: почему китайцы такие умные, а мы – такие дураки? – дядь Саша потряс вилкой, с насаженным на нее кусочком сала: — Дураки, но гордые! Считаем себя умными, а сами, в китайских штанах и сланцах ходим!

— Не знаю! Наверное, менталитет разный! 

— Менталитет, оно конечно, так! – согласился пенсионер. Ему, вероятно, было скучно одному, и он обрадовался случаю поговорить на любимую тему: — Умом Россию не понять! Хорошая отмазка! Головой, головой, Леша, мы от остального мира отличаемся! Куда голова ведет, туда и ноги тянут! Скажи, чем мы против покойного Советского Союза лучше? Нефти, газа — еще больше продаем! То есть, тогда, мы – продавали, а сейчас – они продают! А кто это – они? Вот, вот! Оборонка, правда, ничего не скажешь: в этом Путин молодец, сильна мощь российская! Так она и при советах была не хилой! А вот, порты, что тогда, что сейчас, шить не научились! И впрямь, зачем свои лапти плести, когда нам чужие тапки перепродают! Бизнес…

— Ладно, дядь Саш! Спасибо за чай, пойду я! – не совсем деликатно прервал его Леша, поднялся и пошел к двери. По опыту он знал, что переговорить на подобные темы пенсионера, практически невозможно.

— Конечно, конечно! – засуетился мужик, вскочив из-за стола: — Отдохни, вон – бледный какой! Понятно, больница хоть и не тюрьма, а тоже не мед! Особенно сейчас! Наверняка и не кормили ладом?

— Нормально! – поблагодарил его Лешка. Ему стало неловко, за дотошную заботу и услужливую суетливость старика. Но он знал: все это было не на показ, не из угодливости. Просто, дядька не мог поступить иначе: он был таким – каким был, всегда готовый прийти на помощь, или оказать мелкую услугу кому угодно, хоть последнему бомжу.

— Ты, девкам — чернавкам не говори, что я включаю их телевизор! – уже вдогонку, попросил сосед.

— Они и так знают!

— Знают, да молчат! Борзеть не надо, имущество то чужое! Это я о себе! И еще, Леш! У нас тут перемены! Пока ты болел, молодые съехали! Комнату сдали тетке, сам ее увидишь! – дядь Саша опасливо оглянулся, зябко передернулся: — Щас, она на работе, вечером придет! Ты с ней будь осторожнее, похоже, кончилось, наше покойное житье! Зверь баба! А скоро ее дочка из школы придет! Познакомишься!

Лешка кивнул ему в ответ, безразлично пожал плечами. С выбывшей молодой парой он и до этого не общался: занятые делами, они редко бывали в доме. А с чернавками, тут немного по иному…Чернавками, дядь Саша за глаза прозывал двух девушек, снимавших комнату в их коммуналке, расположенной на верхнем этаже старинного особняка. Лешке они нравились: высокие, стройные, и почему-то, всегда — в черном, совсем, как уже вышедшие из моды готы. Но неформалами, девчонки сто пудово не были, вероятно, это была часть их личного имиджа. Не нравилось больше то, что они мало общались с остальными жильцами. Но, возможно, причиной этому было не только их нежелание иметь дела с соседями, но и банальная нехватка времени. Девушки уходили рано. Леша видел, что внизу их поджидала всегда одна и та — же машина: черный, похожий на квадратный танк внедорожник. Он же, возвращал девчонок домой, чаще всего по полной темноте. Они уходили в свою комнату, и так изо дня в день, похоже, даже без выходных. Чем они занимались, никто из жильцов, толком не знал. Лишь из обрывков их разговоров можно было предположить, что они имели отношение к оптовой торговле какими-то товарами. 

…В ходу была легенда, что большой, двухэтажный дом был построен еще в конце восемнадцатого века, для внебрачного сына какого-то графа, влиятельного вельможи времен Екатерины Великой, но исторической ценности собою не представлял: в Питере, таких много. Поэтому, в середине тридцатых годов, когда СССР переживал промышленный бум, и начали переселять в города рабочих из окраин страны, его перепланировали, превратив в то, что прочно вошло в историю советского жилищного вопроса под звучным названием – коммуналка! Разрешая пресловутый вопрос, и люди, и само государство, были убеждены, что эти квартиры – явление временное, но, как известно, случается и так, что напротив, самым долговечным, является то — что принимается за временное. С коммунальными квартирами все вышло по неписаному закону жизни: они пережили породившее их могучее государства, и плавно перешли в новую формацию общественной жизни и новый век, не меняя, при этом — ни своей сущности, ни названия, символизируя быт и нравы ушедшей эпохи.

Сколько людей прожило в этих стенах за два с лишним века, бывших в первоначальном виде одной огромной квартирой, установить было невозможно, да и незачем. Сейчас же, в длинный коридор, из разделенных перегородками комнат, выходило пять дверей. Кухня, туалет и прочие удобства, естественно были общими.

Кроме дядь Саши и чернавок, в коммуналке обосновалась молодая, теперь уже съехавшая, семейная пара без детей и еще — женщина, наверное, лет семидесяти. Дарья Михайловна была под стать дядь Саше, спокойная, рассудительная. Лешка слышал, что у нее в городе жили взрослые дети, но она добровольно ушла от них, заселившись в коммунальную комнату, которая ей осталась от умершей матери. Жила она размеренной жизнью, часто жаловалась на здоровье и регулярно пропадала в церкви. Иногда, когда все вдруг собирались вместе на кухне, заводила разговоры о греховности жизни и спасении души. Но ее никто не слушал, и огорченная женщина вздыхала. Утешал ее умудренный жизнью старый алкоголик: тогда они садились за стол, и тихонько вели разговоры за жизнь и веру. 

Все проживающие, кроме Лешки, чернявых подруг, и еще, пока незнакомых ему тетки с дочерью, были собственниками жилья. Этот факт, сам по себе, означал очень немало: иметь личный угол в северной столице было пределом мечтаний многих, ставших «простыми», но, одновременно — безгранично свободными, граждан России. Конечно, в нынешнее время, основанное на самореализации и успешности каждой отдельно взятой личности, проживание в коммунальной квартире престижу этой личности не добавляло. Напротив: это стало символом не успешности, а для кого и падения, как нравственного, так и материального. Люди стали стыдиться подобного проживания, старательно убеждая себя в том, что эта неизбежность носит временный характер, не желая принимать то, что это могло остаться в их жизни – навсегда! Коммуналки цепко держали своих постояльцев, прочно привязывая их к себе тонкими, но одновременно, крепчайшими, финансовыми нитями. Точнее, практически полным отсутствием этих финансов.
Исходя из разности характеров и привычек жильцов, в квартирах случалось всякое, но в этой, соседи подобрались спокойные, жили тихо, друг другу не мешали. Встречались нечасто, чаще всего на кухне, где у каждого были свой шкаф, стол и прочие, необходимые для жизни вещи и посуда. 

Одним из объединительных начал, служил еще и график уборки общественных мест. Он висел на кухне, призывая «коммунаров» к неукоснительному соблюдению основных правил санитарии и гигиены. В остальном, каждая комната жила своей жизнью, неприметной и не скандальной. На этот момент и делал основной упор Лешкин дядя, когда в его голову пришла мысль заселить племянника в отдельную комнату. Правда, сейчас, в связи с заселением новых людей, дядь Саша предрекал мрачные прогнозы на будущее коммунального проживания, но тогда, все было довольно не плохо.


…В молодости, Лешкин дядя отличался буйным характером. Внешне добродушный, склонный к полноте, он отличался от сверстников большой физической силой, и использовал её по своему усмотрению, чаще всего на простые драки, не имеющих веских причин и оправданий. Поводом могло послужить что угодно, любая мелочь. Особенно много причин к потасовкам было на деревенских дискотеках. Проводились они по субботам, в сельском Доме Культуры и еще не было случая, что бы она не заканчивалась дракой, которую устраивали уапившиеся любители деревенского экстрима. А так, кроме этой странной «слабости» Серега Круглов был обычным, симпатичным парнем, обожавшим две вещи: пиво и девчонок.

В город он уехал давно, еще в середине девяностых годов. Освоил профессию сварщика, получил комнату в рабочем общежитии, и начал вести размеренную трудовую жизнь. В жены взял девушку из своего окружения. Странная это была пара: сто килограммовый муж, и похожая на птичку жена. Его Иринка была маленькая, с мелкими чертами ребячьего личика, вдвое меньше мешковатого увальня супруга. Работала она на том же заводе что и муж, и тоже – сварщиком: мельтешила по цеху, словно случайно забежавший мальчонка, в широченной, брезентовой робе. Жили они дружно, завели ребенка. Что их объединяло, трудно сказать. Поначалу молодая жена не одобряла пристрастия мужа к спиртному, но со временем смирилась. Тем более, что Круглов, что бы избежать упреков с ее стороны, постепенно приучил супругу к пивку. К более «тяжелому» алкоголю, Ирина со временем, перешла сама.

Выходные дни непременно превращались в веселую попойку. Сынишка рос как бы сам по себе, на удивление добрым и отзывчивым мальчиком. Иногда, Кругловы наезжали в родную для Сергея деревню, навестить сестру Наталью, Лешкину маму. Жизнь, у Натальи Николаевны как то не сложилась: в свое время вышла замуж, родился Леша, но затем она развелась, по причине распространенной деревенской болезни – мужниных запоев. Сына она переписала на свою девичью фамилию, бывший, после развода куда-то уехал. Последний раз, Лешка видел отца, когда ему было лет шесть и все, больше о нем они ничего не знали.

Наталья Николаевна, в деревне, слыла женщиной благонравной и интеллигентной. Работала бухгалтером в сельской администрации, вела посильное деревенское хозяйство. Замуж больше так и не вышла, и вложила всю свою душу и любовь в единственного сына.
Дядя, считал себя знатоком городской жизни, и именно с его подачи, Лешка решил учиться на инженера строителя. По приезду в город, к дяде он пошел не сразу: устроившись в студенческом общежитии, успешно поступил в университет, и только тогда, решился навестить кровную родню. Поплутав в сумрачных закоулках блочного общежития, нашел нужную ему дверь. 

Хозяева были дома. Сильно располневший дядя полулежал на диване и лениво поругивался с женой. Та, сжавшись в комочек, сидела на краешке стула, виновато пошмыгивала маленьким, остреньким носиком. В комнате пахло винным перегаром. Никитка, семилетний двоюродный братишка Леши, сидел в ногах у отца и щелкал переключателем каналов телевизора. На Лешу он почти не обратил внимания, только кивнул ему, и снова вернулся к своему занятию.

— Беда, брат! – проговорил дядя Сережа: — Никак Иринку от выпивки не отучу. Сам то, я бросил, уже почти как год…

— Как же, бросил он! – сердито обронила Иринка. Она ничуть не менялась, словно годы скользили мимо нее. Та же мальчишеская фигурка, только лицо, понемногу покрывалось мелкими морщинками и румянцами, и в движениях, появилась нервозная суетливость, свойственная часто пьющим, но старательно скрывающих это, женщинам: — Зашился он, на ампуле сидит…

— Ну и что? – лениво протянул Круглов старший, и добродушно засмеялся: — Сердечко прихватило, вот и зашился. Ничего, живу! Жаль, курить, сроду не курил! Говорят, от никотина худеют, а я теперь, вон, другим балУюсь! – он кивнул в сторону большого холодильника: — Апельсинчик, бананчик, колбаска…Обедать будешь? – Лешка отрицательно махнул головой: — Как скажешь!

— БалУется, он! – снова заговорила хозяйка: — Всю ночь, от холодильника не отходит. Всю зарплату проедает, разжирел как боров! Гляди, Сережка! Задавит тебя сало твое!

Говорила она быстро, проговаривая слова мелко и дробно, с ясно уловимым, своеобразным акцентом. «Вятская! – как то сказал о ней Сергей: — Все они так говорят, ни с кем не спутаешь!» Лешка слушал ее, смотрел на дядю. Тот, действительно, сильно располнел, превратившись, почти в расплывшийся на диване, квадрат.

— Задавит, так — задавит! Зато, сытым умру! – равнодушно ответил хозяин, и наконец, поинтересовался целью визита племянника. Выслушав его рассказ, одобрительно кивнул головой.

— Молодец! Рабочая профессия у тебя будет! Со временем – мастером, прорабом станешь! Стройка, она востребована во все времена! А знаешь что? – внезапно оживился он: — На кой ляд тебе общага? Чего хорошего? У нас, вон, всякое случается: и драки, и поножовщина. Менты, рейды, проверки! У вас, наверное, потише будет, но все равно! Давай я тебе комнату подгоню! Друг у меня, в коммуналке держит: она ему не нужна, а сдавать, кому попало, не хочет! Попробуем? – дядя взял в руку сотовый телефон.

…Через несколько часов они осматривали комнату. Встретил их пахнущий водкой пожилой мужик, в мятой, растянутой майке. Он назвался дядь Сашей, и провел молодому новоселу вводный инструктаж по совместному проживанию. Комната, Леше понравилась, слегка пьяненький сосед – тоже: он даже вызвал некую симпатию, своим добродушием и ненавязчивостью.

— Вот и сладилось! – радовался Круглов старший. Они вышли на улицу: рыхлый дядя дышал хрипло и натужно: — Давай определимся: какое-то время, платить за комнату я буду сам. Есть у меня вариантики на работе: калым, левак! Выкручиваемся, как можем! Да и товарищ, с меня много не возьмет, так, символически! Только ты, Иринке моей не проболтайся, гундеть будет! Запилит! А мы с тобой, одна кровь…Кругловская!

Свое слово дядя сдержал, с оплатой, хозяин комнаты Лешку не беспокоил. Но, месяцев через десять, Круглов старший умер. Смерть его, по большому счету была предсказуема. Бросив пить, он старательно заменял образовавшуюся пустоту едой и сном, и совершенно не следил за собой. А за столом, он всегда был проворным. Так, однажды отозвалась о нем Лешкина мама, с сожалением глядя на стремительно набирающего вес братца. Умер он от сердечного приступа, прямо в цеху, немного не дожив до сорока пяти лет. После его смерти, никем не сдерживаемая вдова пошла в жизненный разнос. Женщиной она было миловидной, и пользовалась успехом у мужчин: при ее миниатюрности, любой воздыхатель выглядел рядом с ней солидным. 

Узнав об этом, Лешка сразу сообщим своей матери. Наталья Николаевна приехала в Питер. Вечером того же дня, она плакала, рассказывая сыну то, что увидела в комнате покойного брата.

— Представляешь, сынок, Ирина совсем спилась! Но пока работает! Водит к себе мужчин, оставляет их на ночь. И все это при Никитке! А мальчику уже почти восемь лет, он все понимает! Что вы, говорю, творите? Ира, у тебя же сын! А ей все равно, пьет и смеется! Никита на голову подушки сложит, и тихонько лежит, пока мама с мужиками кувыркается! Как такое возможно? Леша, я поживу у тебя. Попробую ее вылечить…

Наталья Николаевна боролась за бывшую свояченицу почти две недели, и все же сумела убедить ее сходить к наркологу. Ирина закодировалась, но через три дня – сорвалась, и запила еще сильнее.

— Бессмысленно все, Леша! – печально говорила мать сыну: — Пропадет она!

— А Никита? Как с ним? В детдом? – с тревогой спросил Леша: — Мам…Что делать будем?

— Какой детдом! – ужаснулась мама: — У него есть мы с тобой! Давай так: недельку другую он потерпит. А я, соберу документы на усыновление, и мы заберем его к себе! Вырастим! Тебя подняла, и его не брошу!

…Никиту, мама забрала в деревню. Ирина пробовала протестовать, даже прекратила пить. Сынишка снова переселился в город, в комнату матери, но, ненадолго. Ирина мужественно держалась почти три месяца, только, тяга к алкоголю пересилила материнский долг, и мальчик снова ушел к своей тете.

…Через несколько месяцев Ирину нашли мертвой: пьяный сожитель недоглядел за ней, и она умерла, захлебнувшись во сне рвотными массами.

— Вот, оно, как бывает! – огорчился дядь Саша, когда Леша рассказал ему печальную историю своей семьи: — Совсем не умеют люди пить! Я половину жизни пью, но с умом! Норму знал всегда! Это я сейчас расслабился, что мне одному? Одинокий я, Леша! Жизнь прошла, словно – мимо!

Иногда, Леша замечал: сосед внезапно трезвел на два, три дня. О чем-то думал, вздыхал, и становился еще внимательнее и добрее к своим «коммунякам». Но жалеть его было некому, люди были поглощены своими делами и заботами. Особенно, девки чернавки. Да и молодая пара, вообще, жила своей, скрытой ото всех жизнью.

— Черствеют, Леша, люди душой! – вздыхал дядь Леша: — В наше время, они были другими. Добрее, что ли… а сейчас, каждый сам по себе!

В такие редкие дни, он чаще уединялся с Дарьей Михайловной, и даже ходил с ней в церковь. Возвращался домой, какой-то, просветленный, одухотворенный, тихий и еще более мирный. Но проходило время, депрессия заканчивалась, и жизнь возвращалась, к немалому огорчению набожной соседки, на свои привычные для него круги.

…Обо всем этом, Леша, почему то вспомнил, когда ушел от огорченного дядь Саши, оставив его скучать на кухне. Лешкина комната была угловая, в конце коридора. Он вошел и удивился непривычному порядку в своем жилище. Потом вспомнил: Светланка! Это она попросила у него ключи, пока он залечивал свои раны.

В голове все еще глухо и болезненно ныло, кружилось. Парень прилег на старую кровать, устало прикрыл глаза, задремал. Разбудил его зуммер телефона. Леша, посмотрел входящий вызов, звонил друг Пашка. Он буднично поздравил его с выпиской из больницы и напрашивался в гости, что бы, воочию, убедиться в выздоровлении закадычного товарища. Но встречаться, по прежнему, ни с кем не хотелось, и Лешка деликатно отказался. Тем более, что с часу на час должна была прийти Светланка. С девчонкой, ему, похоже, и впрямь повезло: он это понял уже давно. Встречались они почти год. Тогда, их познакомил только что звонивший Паша, и Лешка сразу заметил, как он, открыто увивается около симпатичной девчонки, но та, особых надежд на взаимность ему не подавала. В дальнейшем, вышло так, что она предпочла ему Лешку: он понял это, из ненавязчивого внимания, которое стала оказывать ему Светланка. Между ними закрутился роман, а Пашке, осталось отойти в сторонку, и жить надеждой на изменчивость жизни и капризов взбалмошной девушки. Но отношения между Лешкой и Светланкой только крепли, выходило, они пока еще не надоели друг другу. Особой привязанности у них не было, но тяга к встречам со временем возрастала.

Глава 3. Лешкины лайки.

…Вот и в тот, как оказалось, недобрый для них вечер, они, как обычно, неторопливо прогуливались по парку. Прохожих было мало, белая ночь уже мешалась с темнотой, и добропорядочные петербуржцы расходились по своим углам, спеша к уютным диванам и телевизорам. Густые аллеи приглушали звуки города, который тихо шумел где-то в стороне, своими извечными, монотонными голосами. И надо было такому случиться, что мимо скамейки, на которую они присели, проходили два подвыпивших парня. Один из них был совсем пьян: он поскользнулся, упал и начал громко ругаться, «хорошими», отборными словами могучего русского языка. Его друг пытался поднять товарища, но у него не получалось.

Неприятная сценка затянулась: Лешка поднялся, но только вместо того что бы взять и уйти, как хотела поступить Светланка, он вдруг, неожиданно развеселился и вытянул в руке смартфон.

— Глянь, Светик! В хлам накушались ребятки… Круто! Щас, я им селфи устрою! Кучу лайков огребем… Рябята! Секундочку, контрольный кадр…И, пожалуйста, без матов! Все же, девушка рядом…

Договорить он не успел, и огребать, вместо лайков, пришлось совсем иное. Единственно, что заметил Лешка, это волну тупой ненависти, бешено плеснувшую в глазах, только что бывшего беспомощным, невысокого парня. Тот подскочил, пружинисто, со звериной легкостью, и ловко выбросил вперед руку с тускло блеснувшим лезвием ножа. Спустя секунду, изумленный Леша уже сидел на дорожке, а над ним, дыша перегаром, угрожающе навис герой не состоявшегося видео. Все произошло очень быстро, в тишине. Даже Светланка, похоже, была в шоке от происходящего.

— Друг! Держись! – послышался громкий крик.

Из темноты на них наскочил парень. Он с разбегу расшвырял в стороны Лешкиных противников, остановился над самым шустрым из них, который был с ножом в руке, проворно заработал ногами.

— Ты как, живой? – участливо спросил незнакомый, помогая Лешке подняться и сесть на скамейку.

— Нормально! – бормотнул оглушенный парень, и поморщился от боли в голове. По лицу сочилась кровь.

Дальнейшие события, пошли словно по сценарию ментовского сериала: взвыла сирена. Из света мигалок появились крепкие парни в форме, накинулись на пытавшихся подняться Лешкиных обидчиков. Особо не вникая в ситуацию, основательно насовали им кулаками под ребра, нацепили наручники и запихнули в машину. Парень, отбивший Лешку от нападения, исчез, словно его и не было…

— Никто сильно не пострадал? – спросил патрульный, обращаясь к Светланке.

— Не знаю! – ответила та. Она сидела, тесно прижавшись к другу, и Лешка чувствовал, как ее колотит нервный озноб.

— Вот, нашел! – к ним подошел второй полицейский, держа двумя пальцами небольшой нож: — Собирайтесь! Поедем с нами в отдел, оформим этих! – он кивнул на мигающую огнями машину: — Эй, парнишка? Ты чего?

Лешка, виновато глянул на патрульного, перевел взгляд на свои руки: они были в крови, которая просочилась через распоротую на животе куртку. Светланка в ужасе раскрыла глаза.

Все то, что происходило с ним потом, Лешка воспринимал так, словно на его месте был кто-то другой, а он сам – на удивление спокойный, наблюдает за всем со стороны. Его подвели к примчавшейся скорой помощи, уложили в ее теплое, светлое нутро и куда-то повезли…

Светланку с ним не пустили: она осталась с патрульным экипажем.

— Странно! – пробормотал полицейский. Он осматривал найденный нож, поднял глаза на напарника и пояснил: — Смотри, кончик лезвия обломан! Как он мог, тупым ножом и так «пописать» бедолагу?

-Следаки разберутся! – спокойно ответил тот, и равнодушно процедил в сторону, отчаянно пытавшихся освободиться, задержанных: — Хана вам, уроды поганые! На «горячем» взяли! Едем!

Глава 3. Тени войны. Павла Петровна.

…Что это было, день или ночь – Лешка понять не мог. Понял только одно: он в больнице. Просторную палату заливал мягкий, но какой-то – неживой, свет. Было тихо, только слегка гудели, потрескивали под потолком длинные трубки неоновых ламп, и сильно болела голова. Язык почему-то распух: толстый и колючий, он никак не хотел помещаться в пересохшем рту. Страшно хотелось пить… Но странно, вопреки всему, при упоминании о живительной влаге, внутри его всплыла волна одуряющей тошноты.
Вошла медсестра: Лешка бессмысленно таращил на нее отупевшие глаза.

— Очнулся! – деловито произнесла женщина: — Вот и хорошо! Не волнуйся, жить будешь! Поваляешься у нас пару неделек и домой.

— Пить! – прохрипел Лешка.

— Нельзя тебе, ты уж прости! Терпи! После наркоза всегда так, да и рана у тебя, проникающая…в живот! Давай, я тебе помогу! — она смочила водой марлевый тампон и положила на Лешкины губы: — Чуть – чуть! Больше нельзя: будет рвотный рефлекс, швы разойдутся! Все…Все…Теперь поспи…ночь на дворе! Я еще зайду!

Лешка, с трудом проворачивая вспухшие в глазницах глаза, проводил ее неверным, плывущим взором. Тошнотворная зелень клубилась под горлом: так плохо, ему еще никогда не было! Он долго лежал, прикрыв веки, судорожно двигая пересохшим от обезвоживания кадыком. Снова, послышались легкие шаги, и ему на лоб легла прохладная ладонь. Леша попытался открыть глаза.

«Мама! – подумал он: — Не может быть, она далеко…откуда ей знать? …Светланка? Но почему ее пустили, сейчас ведь ночь?»

— Лежи, сынок! Не надо раскрывать глазки! Просто лежи! – услышал он мягкий, ласковый голос.

Было трудно. Даже от движения глаз, начинала противно вращаться вся палата, но он, пересилив себя, посмотрел на пришедшую к нему женщину. Она сидела рядом с кроватью, пожилая, одетая в белый халат. Леша невольно удивился: голова старушки была повязана странной косынкой, да еще с крупным, красным крестом.

— Какие мы не послушные! – добродушно засмеялась та: — Все торопимся куда-то! Пить хочешь? Знаю, знаю! Сейчас принесу.
Женщина отошла в отгороженный ширмой угол палаты, налила в стакан воды.

— Вот так! – приговаривала она, бережно приподнимая Лешкину голову: — Чуток можно! Капельку! А потом, я тебе еще дам! Так и отпоим твою болезнь…отпоим! Я, и не таких, выхаживала!

После крохотного глотка воды Лешке стало легче: только, как и прежде, кружилась голова, и мутилось от тошноты сознание. Он лежал, крепко стиснув зубы, а женщина продолжала говорить, тихо и ласково поглаживая его руку.

— Бывало, я самых тяжелых, присматривала. Всякое случалось: кто выздоравливал, а кто – умирал! Каждому, сынок – своя судьба, своя доля! И у тебя, тоже, своя! Завтра станет легче: придет подружка, разговаривать будете! Все хорошо, сынок…хорошо…

— Откуда вы знаете про Светку? – просипел Лешка.

— Я многое знаю! – улыбнулась старушка: — Зови меня тетей Пашей! Меня все так звали…

— Почему – звали? Давно вы тут? – Леша сглотнул еще один крошечный глоток воды. Язык уменьшался в размерах, понемногу уходила отвратительная на вкус сухость.

— Это от наркоза! – пояснила старушка: — Ты еще как пьяный: скоро пройдет: — А я…я здесь – наверное всегда! Как в сорок втором этот госпиталь открыли, так и я, стала работать! До этого тут был интернат для беспризорников. Потом началась война, детей эвакуировали, а дом отдали под госпиталь! Сколько эти стены видели беды и боли, словами не высказать, никакой слезой — не выплакать! Да и кому, в то время, плакать было? У людей, в войну все слезы высохли, исплакались. Вот и я: прислали меня с подружками после курсов медсестер, а нам по восемнадцать лет…а кому и меньше! По началу, страшно было: сколько раненых, калеченных! Стонут, мрут… В обмороки мы падали, а потом притерпелись. Только, душа – до сих пор болит, от страданий и мук человеческих. К ним, сынок, можно притерпеться, а привыкнуть — нельзя… Никак нельзя! От того я и осталась здесь, куда вы без меня? С семьей, со своими детьми у меня не сложилось, вот и служу людям…как могу…

Леша смотрел в ее наполненные добротой глаза, слушал. В затяжелевшем мозгу лениво шевельнулась мысль: «О чем она говорит? Где – сорок второй, и где – две тысячи девятнадцатый! Ей что, сто лет? …Хотя, кто его знает? Может и так!»
Дальше, думать не хотелось, и он снова закрыл глаза.

— Спасибо, тетя Паша! – тихо произнес он, несильно сжав ее мягкую ладошку.

— За что? – удивилась старушка: — Тебе полегчало, и мне хорошо стало! Спи, я никуда не уйду! Хочешь, колыбельную спою, как твоя мама в детстве тебе пела? – не дожидаясь ответа, она тихонько завела давно забытую Лешкой песенку, про серого волчка, который непременно ухватит за бочок нежелающих засыпать малышей…

…На другой день, ближе к полудню в палату реанимации, в которой одиноко возлежал Лешка, нагрянул целый консилиум, во главе с самим главным врачом. Он, самолично провел рефлекторное обследование больного, и удовлетворенно кивнул.

— Двигательные функции в порядке! А как голова, не болит? Тошнота, головокружение? Как с памятью? Может еще что беспокоит? – спросил он.

— Мутит! – сознался Лешка: — Остальное терпимо! Но, тетя Паша сказала, что это пройдет.

— Тетя Паша? – главврач оглянулся на свою свиту: — Оставьте нас, и продолжайте обход без меня. Я задержусь с пациентом.

— Говоришь, тетя Паша? – серьезно спросил он, оставшись с парнем наедине: — Ну-с, молодой человек! Порошу вас, с этого места рассказать все…Подробно, вплоть до мелких деталей!

Лешка удивился просьбе, но виду не подал. Напрягая память, рассказал все, что было связано с визитом сиделки прошлой ночью. Главный, слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы.

— Все! – выдохнул Лешка: — Больше сказать нечего! А почему вас так интересуют ваши сотрудники? Вы им не доверяете?

— Понимаешь, сынок, дело не в доверии, а совсем в другом! – доктор был в годах, и позволил себе подобное обращение к молодому пациенту: — В целом, все не так просто! Сейчас поясню: так вот, никакой тети Паши у нас в клинике – нет! Но я слышал о ней: два года тому назад поступил тяжелый больной, после аварии. Прооперировали, но пациент впал в коматозное состояние, и пробыл в нем почти месяц. Придя в себя, он рассказал мне о некой пожилой санитарке, которая приходила к нему в течение всего месяца. Тогда, я не придал значения его разговорам, но дело в том, что его рассказ почти слово в слово совпадает с твоим! Такие вот дела, сынок!

— Что это значит? – встревожился больной.

— Пока не знаю! Но я тогда не поленился, навел справки и выяснил: с сорок второго по семьдесят пятый годы, в больнице работала некая Стаценко, Павла Петровна! Она была уже в годах, но работу не оставляла: умерла она тоже, здесь…в ночное дежурство! Вот, собственно и все!

— А я? Я откуда ее знаю? Доктор, вы верите мне? Со мной все в порядке?

— Не совсем! – честно признался врач: — Рана на животе пустяковая: прочистили, заштопали…скоро побежишь и не заметишь. А вот с головой твоей, с ней сынок – хуже! Даже и не знаю, как сказать, как объяснить!

— Говорите как есть! – хмуро отозвался Лешка: — Моя голова, мне с ней и жить...

Утором, он обнаружил: кроме повязки на животе, у него еще была залеплена чем-то наподобие пластыря и голова. Она была гладко выбрита, пальца на три ото лба до темечка, но Леша, большого значения этому не придал. И как выходит – зря…

— Хорошо! – согласился доктор: — После операции на брюшной полости, принялись за ранку на твоей голове. Но кровотечение долго не останавливалось. После полного обследования выяснилось следующее: у тебя в черепе – проникающее ранение! И что хуже всего, кончик лезвия обломился и прочно застрял в кости. Вынимать его мы не стали, слишком сложно и опасно: нож вошел с удивительной точностью, ровно между долями полушарий мозга! Шевельни его, и последствия могут быть непредсказуемыми! Случай – уникальнейший!

— Что мне теперь делать? – испуганно спросил Лешка.

— Предлагаю оставить все как есть, на волю природы! Думаю, в этом случае – медицина бессильна. А тебе – остается одно: жить с тем, что есть! Подобные случаи имеют место, живут люди…и с пулями, с осколками. Случается – долго, бывает – мало!

— Меня теперь как, в психушку запрете?

— Почему?

— Так я вроде как, другой теперь! Почему я видел тетю Пашу? Я – псих, экстрасенс? Кто я, доктор?

— Успокойся! Ты нормальный человек: я пришлю к тебе специалистов, возможно, они помогут тебе. Конечно, ты можешь попытаться пройти лечение в специализированных клиниках, или за рубежом. Но это будет стоить очень дорого, вряд ли ты осилишь эти суммы! Сожалею, молодой человек, но это так: жизнь человека, в последнее время имеет ценность больше на словах. А тетя Паша? Может быть — случайность, плод воображения…

— Но вы сами сказали: два случая, два – совпадения! Так не бывает!

— Ты прав! – согласился доктор: — Но это не моя сфера, я хирург, не парапсихолог! Возможно совпадение, возможно – нет! Время покажет! Мистика, какая-то! Переселение сущностей, что-ли? Я атеист, но думаю, здесь что-то другое, не имеющее отношения к религии! Ты стоял, и наверное – продолжаешь стоять, на незримой черте, границы ее просты – жизнь и смерть. Вполне вероятно, что в таком состоянии сознание человека изменяется… Только в какую сторону? Ладно, оставим эту тему! А пока, выздоравливай. И еще, сынок: советую не распространяться про тетю Пашу. Могут неправильно понять. То, что произошло с тобой, может повториться, будь готов к этому и не удивляйся! Сознание, вещь крайне сложная…

Но больше, тетя Паша к Лешке не приходила. Первое время он даже ждал ее, но потом смирился, убедив себя в том, что ему все привиделось, когда он находился на грани жизни и смерти. Но даже если это и было чем-то мистическим, все равно, он был ей благодарен, и не раз, мысленно возвращаясь в ту ночь, желал давно умершей женщине всего самого доброго, лучшего, из того — на что он был способен.

Глава 4. Полухины.

…Лешка долго ворочался в постели. Сон не приходил. Перед этим позвонила Светланка, долго объясняла, почему не может прийти сегодня вечером. Леша рассеянно слушал ее оправдания, не придавая им особого значения: не встретились сегодня, встретятся завтра. Никуда это от них не уйдет, Леша был уверен в своей подруге. А вот в себе? Особенно после всего что произошло, это, пожалуй – вопрос! Что то, в нем начинало меняться, выбивая из накатанной жизненной колеи, заставляя иначе смотреть на мир и людей. «Хорошая вещь, философия! Не хочешь спать – поразмышляй о вечном! Непременно уснешь!» — лениво подумал Леша. И в самом деле, глаза его начали смыкаться, мысли становились ощутимо толстыми и неповоротливыми. Леша слышал как процокали каблуками по коридору приехавшие соседки чернавки. Из кухни доносились монотонные голоса дядь Саши и Дарьи Михайловны. «Тоже, о вечном, бубнят!» — усмехнулся Лешка, пытаясь утихомирить пульсирующую в голове боль. С трудом, но удалось задремать.

…Разбудили его резкие голоса. В коридоре громко говорила женщина, и даже кричала, обращаясь к кому-то.

— Оксанка! Кому говорю, куда прешься? Неймётся? Глянь на время, лахудра малАя!

— Отстань! – девичий голос прозвенел у самой Лешкиной двери, и она открылась. В проеме обрисовалась невысокая, приземистая фигурка. Девушка вошла, и повернувшись, крикнула наружу: — Говорю же, не спит он! Детское время! Я быстро, познакомлюсь и уйду!

— Ты, что ли, наш сосед? – одетая в джинсы девчонка бесцеремонно прошла в комнату и села на край Лешкиной кровати: — Привет! Я Ксюха! Знаешь песенку: «Ксюша, Ксюша! Юбочка из плюша!» Это про меня! Че притих? Давай знакомиться!

— Привет! – ошеломленно пробормотал Лешка, разглядывая невысокую, плотную девчонку. Та, продолжала, нахально и настойчиво, смотреть на смутившегося парня. Осмотр, ее, видимо в чем-то разочаровал, она даже поморщилась.

— Ты — Лешка! Дядь Саша все про тебя рассказал! – заявила широколицая, румяная Ксюша: — Порезали тебя? Крутяк! Наши дошколята, сдохли бы, от зависти! Куда им до такого…так, мелочь дистрофичная!

— Ничего хорошего! – мрачно ответил Лешка. Соседка ему не понравилась. Та, демонстративно вынула из кармана мятую пачку сигарет.

— Курнем? А может, баночка пивасика есть?

— Не курю! И пива нет! И ты не кури! У меня голова болит!

— Бедненький! – насмешливо пропела девчонка. Она в притворном ужасе округлила глазки, капризно скривила пухлые губки: — Так и думала: студент! Примерный мальчик! А я нет! Я плохая девочка! – Ксюша пару раз дернула плечиками: — Не парься! Ты не в моем вкусе! У меня, знаешь, какие парни есть, не в школе, конечно? То-то! Они за меня любого сломают: по понятиям живут! Им, вся наша школа в общак отстегивает! Вот это жизнь… Если бы кого из наших тронули, так как тебя в парке, они на лоскуты, весь город порвали бы! Наших все боятся! А я вчера Нинку, дуру юродивую из девятого «б» уделала! Знаешь, как прикольно: я её мордой по асфальту, а пацаны, на сотки снимают! Еще, раздеть ее хотели, только я не дала! Не всё сразу, пусть ждет, помучается! – лицо девчонки стало веселым и беззаботным: — Хочешь, покажу? Классно! Целая куча просмотров…

— За что ты ее так?

— А просто! Чё она такая?

— Какая, такая?

— А вот такая! Не нравится она мне, и все! Мало этого? Теперь, поползает у меня в ногах! – Ксюшка с гордостью задрала к верху круглый подбородок.

Леша ничего не отвечал. Он слышал, о чем-то таком среди малолеток, но не придавал этому значения. Слишком многое в нынешней жизни не вязалось с его пониманием. Или – незнанием! А впрочем, какая разница: своих забот через голову. Есть кому с эти разбираться, вот они пусть и думают: родители, власть, депутаты, социалка… «Демократия, это не значит – вседозволенность! А у нас – так! Вот и пожинаем плоды западного либерализма!» — сказал ему как то умный дядь Саша, и в чем-то, Леша был с ним согласен. Слишком многое, было отпущено в России на самотек… Он понимал это, но никогда не задумывался всерьез: не было времени. Да и что он может изменить, в этом, изменившемся мире? Самому бы, как то выжить, и то – хорошо!

— Ксюшка! – снова закричал голос на кухне: — Кому говорю, оставь парня! Он только с больницы!

— Да иду, иду! – крикнула девчонка, нехотя поднимаясь с кровати: — Разоралась! Ладно, сосед, пока! Потом покажу! Достала, старая! – она брезгливо посмотрела на дверь, в которой появилась ее мать.
Полная, маленького роста, женщина была очень похожа на свою дочь. Только лицо, было гораздо шире и краснее. Она сердито посмотрела в след прошмыгнувшей мимо дочери, вытерла руки висевшим через плечо полотенцем.

— Вот лахудра! Ни стыда, ни совести! – голос женщины был хриплый, простуженный: — Ты не обижайся на нее сынок: она хорошая, только друзья у нее, какие-то непонятные! А может и зря я, сейчас, говорят, все дети такие! Не знаешь?

Леша отрицательно покачал головой. Ему хотелось только одного, чтобы, и мама, и ее дочка, оставили его в покое. Женщина внимательно осмотрела комнату.

— А у тебя больше нашей! Непорядок: мы вдвоем, а ты один! Ладно, я так! Чё, не понимаю что-ли! Вроде как неплохие соседи подобрались, это хорошо! Вот, только, алкаш старый, не нравится мне! Ничего-о! Разберемся! Зови меня Зинаидой Михайловной! Полухины, мы! …Подвинься, все равно не спишь.

Она плотно уселась в Лешкиных ногах. Вынула из кармана халата яблоко: отерла его полотенцем.

— На, ешь! Ешь, ешь! Вон, сам, как яблоко зеленый! Я в овощной палатке торгую! Если что надо, скажи, принесу! Не бесплатно, конечно! – продолжила она, всовывая Лешке в руку теплое яблоко: — Будем жить с вами, пока смогу платить за комнату! Дороговато для меня, но там видно будет! Мы, прежде в Кирове жили! Только, как муж погиб, невмоготу мне там стало! Вот, второй год, как в Питер, переехали…

— А как он погиб? – Леша спросил больше из желания поддержать разговор: все же, соседи, надо как-то к ним привыкать, ладить.

— Убили его! – просто ответила Зинаида Семеновна: — Он у меня, художником был! Художник хороший, а таланта не было! Когда был Союз, Веня работал: плакаты, лозунги, еще что-то рисовал. А потом, страны не стало и работы, он и запил! Да у нас там, почитай весь город пьет…кроме меня, наверное! – она рассмеялась, хрипло, с отдышкой: — Мы с ним, почти и не жили уже! Так…А, позапрошлой зимой, приезжает милиция, у меня там домик старенький был, и спрашивают: где твой, не его ли мы привезли? Подвели к машине: тот, который за рулем сидел, поднимает тряпку, а меж сидениями, вверх лицом кто-то лежит! Пригляделась: мой, говорю! А что он натворил, раз так крепко спит? И чего он такой бледный? …Оказалось, они мне голову отрубленную, на опознание привезли. Пьянствовал с каким-то уголовником, тот его и зарубил…на куски! Вот так и вышло! А теперь, мало беды – с Ксюхой нелады пошли! С кем путается, чего хочет – не пойму! Беда! Ладно, пойду я…

Женщина тяжело пошагала к двери, остановилась.

— Ты не думай плохо! Не злая я! Правда, бывает и покричу на кого! Вроде как легче становится: это жизнь, так сложилась! Падаю, падаю, а до дна, видать еще далеко! …Свет выключить, или как?

Глава 6. Самойловы.

…Что его разбудило, он понять не мог. Словно, он ощутил какой-то толчок, в том направлении, что он в комнате не один. Леша полежал, не решаясь открыть глаза. Что-то, сегодня, вечер не сложился – совершенно! И еще, Светланка не пришла. Соседи, достали своими проблемами, конкретно… Ему стало страшно. «Будь готов! – сказал ему тогда главврач: — Видения могут вернуться!». Леша вспомнил его слова и зажмурился еще крепче. Но, страх, постепенно вытеснялся любопытством: в его комнате, реально, было не так как всегда. И он оказался прав.

…В комнате что-то изменилось! Придя в себя, изумленный Лешка понял – изменилось все! На окнах, каким-то непостижимым образом, вместо порыжелого тюля оказались тяжелые, бархатные занавески. Дверь укрывали бордовые портьеры с золотистой бахромой по краям, перетянутые посередине узкими лентами. В углу, на месте полированного стола, стояло допотопное, двухтумбовое изделие желтого цвета, с крышкой, обтянутой коричневым дерматином. На ней темнел причудливый письменный набор из серого камня, с большой, квадратной чернильницей. Из высокого, точеного из дерева стакана, высовывались острые кончики графитных карандашей.

Но и это не было важным: самое интересное, что на кожаном диване с высокой деревянной спинкой, напротив Лешкиной кровати, сидел плотный человек. Он озабоченно вздыхал, протирал клетчатым носовым платком стекла круглых очков. Рядом с ним лежала развернутая газета. «Рабочая правда» — прочитал Алексей отпечатанный крупным, черным шрифтом заголовок. И дата: 16 декабря 1938 года. 

Мужчина протер стекла, торопливо водрузил золоченую оправу на переносицу, взял газету. Но читать, почему-то передумал, снова, с тяжелым вздохом отложил ее на порыжелую кожу дивана. Осмотрелся по комнате и громко закричал: «Люся! Людмила Павловна! Ты скоро?»

«Кого он зовет!», подумал ошеломленный происходившим Лешка, и тоже, посмотрел по сторонам, отыскивая взглядом неведомую Люсю, да еще — Павловну. Он поднялся с кровати и нерешительно прошел вперед. Но мужчина никак не реагировал на его появление. Парень остановился прямо посередине комнаты у большого стола, который накрывался к обеду. Над столом низко свисала лампочка в большом абажуре из прозрачной ткани.

— Мужи-и-ик! Эгей…ты кто? – негромко позвал он озабоченного толстяка. Но тот упорно отказывался его замечать. Лешка подошел вплотную, и для большей убедительности помахал рукой перед его лицом: — Дядя, ау-у!

Но пожилой человек, вместо ответа или возмущения, вдруг легко поднял свое грузное тело и прошел к письменному столу. При этом он – прошел через Лешку, как через воздух. Оторопелый парень машинально хотел взять оставленную им газету, но не смог: пальцы бесполезно проваливались сквозь листы, ставшей призрачно невесомой, бумаги…

«Дела! Выходит – я теперь невидимка! А кто тогда он?» — растерянно подумалось ему. Но ответ на вопрос пришел гораздо быстрее, вместе с невысокой, полной женщиной, внесшей в комнату исходящую паром кастрюльку.

— Какой ты нетерпеливый, Алексей Иванович! – добродушно рассмеялась она, ставя супницу на стол: — Вот и готово, прошу отужинать…

Алексей Иванович сел за стол, засунул за вышитый ворот широкой, холщовой рубахи салфетку, и просительно посмотрел на женщину.

— И не думай! – заворчала та, наливая горячий суп: — Ты никогда не выпивал за ужином. Что с тобой?

— Люся, я умоляю! Сегодня день особый, тяжелый очень!

— Тяжелые дни, Алексей Иванович, у тебя начались тогда, когда ты стал главным технологом завода! Вспомни, как хорошо было прежде, когда ты служил мастером, начальником цеха! А теперь? Ты весь на нервах! – Людмила Павловна вздохнула и поставила на стол пузатый графинчик из простого, тонкого стекла: — Не забывай, у тебя сердце…

— Спасибо, милая! – поблагодарил хозяин стола.

Выпив рюмку водки, стал жадно хлебать суп, вылавливая мелко накрошенную говядину. Он ел так вкусно, что Лешка непроизвольно сглотнул голодную слюну. «И вам, спасибо! На добром слове и приглашении!» — пробормотал он, возвращаясь на место. Но хозяева комнаты ничего не замечали, ни его, ни кровати…

— Чем ты так взволнован? – немного погодя спросила женщина.

Алексей Иванович подошел к окну, открыл форточку, закурил длинную папиросу, старательно пуская дым в открытый проем.

— Представь себе: вчера, по моему требованию состоялось внеочередное заседание парткома завода. И я открыто, подчеркиваю – открыто, поставил вопрос о деятельности нового парторга Левашова. Ты подумай, — взволнованно продолжил он: — всего за три месяца, он сумел разрушить налаженную мною систему работы. Он потребовал от дирекции и парткома освобождения от должностей двух ведущих начальников цехов, выразил недовольство работой профсоюзного комитета. И чем он мотивирует свои требования? Тем, что они, яко бы заигрывают с рабочими, ослабили дисциплину и прочее, прочее! Но ведь это – полный абсурд, чушь собачья! У нас вполне здоровый и ответственный коллектив! Но, директор, вопреки логике – поддержал его, и что в результате? У меня, второй месяц под угрозой срыва производственные графики запуска новой линии в литейном цеху…Красной Армии нужны новые танки, а мы – погрязли в политических дебатах, ищем среди себя заговоры, ищем врагов! Как это понимать?

— И чего ты этим добился? – поскучневшим голосом спросила Людмила Павловна. Она разглаживала несуществующие морщинки постеленной поверх скатерти клеенки.

— Я не мог по другому! – взволнованно ответил муж: — Я должен…нет, я обязан был указать на его неправильную линию! Я главный технолог! Коммунист, между прочим, с двадцать пятого года… член парткома, в конце концов…

— Ты мне не ответил!

— На, почитай! – Алексей Иванович взял с дивана газету и протянул ее жене: — Уже пишут! Я подчеркнул особые места…

— Ты знаешь, я не люблю читать эти скучные газеты! – ровным голосом ответила она, глядя в угол комнаты застывшим, затяжелевшим взглядом.

— Хорошо! – технолог нервным жестом нацепил очки: — Слушай! «Партийный комитет, совместно с руководством завода, пошел на поводу у левых уклонистов, подрывая тем самым устои нашего социалистического производства!» Это – я…я, подрываю? Да как он смеет! – он грузно опустился на диван, рванул ворот рубахи на побагровевшей шее.

— Лешка, Лешка! – с грустью произнесла Людмила Павловна: — Зачем ты это сделал? Пойми: эти Левашовы были всегда, при вас и без вас! Поверь, они добьются своего! Такие как ты, для него только ступенька, через которую он перешагнет и не заметит…

— О чем ты говоришь? – возмутился тяжело дышащий инженер: — Возможно, я не полностью понимаю задачи и цели нашей партии в масштабе страны, но я четко осознаю обязанности и ответственность за свое дело… Но Левашов? Он, фактически, подвел под арест замечательных специалистов! Какое он имеет право на подобные действия? Есть же предел подлости человеческой, партийная совесть! Наконец, должно же в нем быть что-то человеческое?

— У таких, как он, нет предела подлости! Фанатики! Они уверенны в своей правоте, в надобности поступка, это делает их очень опасными. А ты, моралист и ответственный товарищ, как всегда окажешься… Ты слышал? – внезапно прервалась Людмила Павловна: — Звонок в дверь…Два, или три звонка?

— Не знаю! – растерянно прислушался Алексей Иванович: — Вроде как два… Это, наверное, к Степановым! Точно к ним, слышишь?

Но Лешка заметил, как сильно побледнело лицо женщины: в коридоре отчетливо прозвучали три резких, коротких звонка, и в след им нетерпеливый, громкий стук. Алексей Иванович вздрогнул, и тоже, побледнел.

— Я пойду, посмотрю! Ты не волнуйся, Люсенька! Ошибся кто-то, это точно к соседям! — он тяжело поднялся и пошел в коридор.

Леша заметил, как жалобно, и в тоже время, извиняющее, он посмотрел на умолкшую жену. Губы инженера подрагивали, но поймав взгляд супруги, он сумел ободряюще ей улыбнуться. Ссутулившись, переступая негнущимися, обутыми в теплые бурки ногами, вышел из комнаты. Сердце, у наблюдавшего все это Леши, сжалось в недобром предчувствии. Он не понимал до конца всей сути происходящего в его комнате, но догадался, что с этими добрыми и честными людьми, которые ему очень понравились, может произойти что-то нехорошее, и даже – совсем плохое. С состраданием, взглянув на застывшую в ожидании хозяйку, он скользнул сквозь бархат портьеры вслед за инженером…

В знакомом коридоре светила тусклая лампочка. На стенах висели велосипед и пара лыж. В дальнем углу приткнулись детские саночки. «Откуда все это?» – изумился Лешка, пробираясь через заставленный всяким хламом, и без того узкий, коридорчик.

Алексей Иванович нерешительно топтался у двери.

— Кто там? – наконец, спросил он.

— Откройте! – послышался требовательный голос: — Иначе, нам придется взломать дверь!

Николай Иванович обреченно опустил голову и провернул дверную ручку. 

— Вы Самойлов? – жестко спросил одетый в черную шинель человек, и не дожидаясь ответа, энергично прошел вперед. Он шел прямо на шарахнувшегося в сторону Лешку. Не оборачиваясь назад, зашагал к освещенной двери, которую позабыл закрыть за собой инженер. Николай Иванович покорно двигался за ним: за его спиной громко стучали сапогами еще трое, одетые одинаково, и от этого — Лешке стало так страшно, что этот ужас, казалось, застыл в нем, заполнив черной безысходностью всю грудь, сжимая сердце, выталкивая его нервным комком в онемевшее горло.

— Самойлов… Алексей Иванович? – снова, сухо спросил вошедший первым, не дожидаясь ответа, добавил: — Особый отдел! Вот ордер на ваш арест и обыск. Ознакомьтесь…

— Но… я не понимаю, товарищи! – инженер бестолково переступал мягкими бурками. Расправив врученный ему лист плотной бумаги, беспомощно озирался в поисках очков. Жена поднялась и протянула ему бархатный футляр. По тому, как она это сделала, по ее точным, выверенным, механическим движениям, Лешка понял: она почти умерла! Она еще жива, но только внешне: на самом деле, ее сердце остановилось тогда, когда раздались звонки в дверь…

Алексей Иванович напряженно вглядывался в расплывающийся перед глазами шрифт текста постановления, и снова, Лешка понял – он ничего не видит. Особист, скучающим взглядом осмотрел комнату: один из них остался у двери. Двое других, не обращая внимания на хозяев, принялись деловито обыскивать шкафы и полки: они делали обычную, ставшую привычной для них, работу.

— Принеси ящики! – буркнул один, стоявшему в дверях. Тот, вышел в коридор. Вытряхнув вещи из первых попавшихся ему под руку коробок, внес их вовнутрь. Коммуналка застыла в полной тишине, укрывшись за тонкими дверями, страшась, и не желая ничего знать об участи и судьбе части своих постояльцев. Эти двери прочно отгородили затаившихся в комнатах людей от своих попавших в беду знакомых, разделяя прожитую жизнь на две части, прокладывая незримую грань отчуждения между ними и теми, с кем они приветливо здоровались по утрам…

— И все же! – настаивал, пришедший в себя инженер. Нервно вздрагивая, он придал себе смелость: — Я прошу объяснений!

Старший особист брезгливо глянул на его фигуру.

— Вам все объяснят! – коротко обронил он. Подойдя к дивану, взял газету, всмотрелся в подчеркнутые строки, в написанные карандашом пояснения: — Ваша? – и бросил ее в ящик, в который, не разбирая, сваливали все бумаги, бывшие в рабочем столе инженера. Случайно опрокинулась чернильница. Густая, лиловая струйка пролилась по дермантину и закапала на пол. Одна капля попала на вычищенные до блеска сапоги офицера: тот недовольно поморщился.

— Я могу собрать мужу вещи? – ровным голосом спросила его Людмила Павловна.

— Вы можете принести их потом!

— Куда мне обратиться?

— В ближайший отдел народной милиции! Закончили? Собирайтесь, гражданин Самойлов! Все…уходим…

Алексей Иванович накинул на плечи пальто. В руках он держал каракулевую шапку «пирожок». Повернулся к жене.

— Люсенька…Милая! Все прояснится, и я вернусь! Это нелепая ошибка…Правда, товарищи?

— Разберемся! – кивнул особист.

…Женщина сидела среди разбросанных вещей, зябко укутываясь в теплую шаль, которую подобрала с пола. Она, наконец, нашла крохотную складочку на клеенке, и теперь старательно разглаживала, распрямляла ее, словно от этого зависело что-то крайне важное в ее жизни. Лешка посмотрел на ее незрячие, уткнувшиеся в стенные обои глаза, и ознобно повел плечами. Прошел к окну. Через открытую форточку послышалось урчание мотора: темноту двора прорезал желтый свет фар, и черная коробочка «воронка» скрылась в подворотне.

«А ведь, Алексей Иванович, так и ушел в бурках! Не переобулся!» — вспомнил Лешка, и на душе у него стало гадко и тоскливо, от беспомощности, от явной нелепости страшной ситуации, свидетелем которой, он только что, стал сам…

Через минуту видения стали размываться, теряться в возникающей пустоте. Людмила Павловна поднялась и открыла дверь. Лешка отчетливо увидел, что за дверью ничего нет: ни света, ни звуков. Есть только черная пустота, и женщина, шагнула в нее…

…Алексей раскрыл глаза: голова болела. В коридоре что-то загремело, и послышался негодующий голос дяди Саши: «Что ты будешь делать! Опять лампочка перегорела!». Через несколько секунд его неуверенные шаги остановились у раскрытой Лешкиной двери. Щелкнул выключатель. Парень, сжав руками виски, с болью посмотрел на осветившуюся комнату.

— Леша! – укоризненно произнес дядя Саша: — Ты хоть бы дверь закрывал! Лампочка перегорела, я в темноте, лбом в твою дверь – бабах! Аж искры полетели! Видишь – гуля какая выскочила! А все ты…дверь не запер, разбойник!

Он стоял, в мятых пижамных штанах и майке. Смущенно улыбаясь, поглаживал покрасневший лоб, на котором быстро вздувалась багровая шишка.

— А ты чего? – спросил он парня: — С тобой все ладно, может что надо? Ты скажи, я мигом…

— Нормально, дядь Саша! Ты извини: задремал, и дверь забыл закрыть…

— Ну, ну! Смотри сам! Ладно, я пошел…а то до туалета не донесу!

— Дядь Саш! – окликнул его Лешка: — А ты, пока я дремал, ничего такого не видел, не слышал?

— Где? У нас что ли? – не понял сосед, и почесал густо поросшую седым волосом грудь: — Чё может быть? Спят все, одни мы с тобой, шишки колотим! Приснилось что?

— Наверное! – Лешка облегченно вздохнул. Закрыл глаза, откинулся к стене, прислушиваясь к гулким молоточкам, долбящим мозг и череп. Боль понемногу уходила.

— Бывает! Ну, спи…не хворай!

Дядь Саша ушел в темноту, и через секунду, Лешка снова услышал грохот и его возмущенный возглас:

— Да что за ночь! Кто это ящики понатаскивал, попереворачивал? Весь хлам на полу валяется! Ну молодежь, ну молодежь. Ничего не думают…

Лешка вздрогнул: уходившая было боль, снова свирепо ухнула в его голове… 


© Copyright: vasilii shein, 13 марта 2019

Регистрационный номер № 000274250

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий