Рассказы

Бушлаты первого срока

Добавлено: 15 октября 2018; Автор произведения:Сергей Замятин 169 просмотров


                                                    Бушлаты первого срока
 
— Всё будет совсем не так, как вы хотите,- старшина, сидел на последней  верхней ступени мраморной лестницы, привалившись к гранитной балясине, и с удовольствием сделал затяжку, медленно выпуская струйку дыма вверх.

Нам курсантам было объявлено по наряду вне очереди, и мы втроём после отбоя мыли три пролёта лестницы, т.е. трапа. Самое противное в этом деле было то, что наряд нам объявил инструктор взвода Мельников, хорошо известный тем, что он приказывал мыть трап снизу вверх. Это было нарушением устава, и отрабатывать наряд после отбоя, было запрещено.

— Вот вы думаете, что вы отучились 11 месяцев и сразу стали матросами? Нет,- вы ещё салаги. Вы ещё никто! И целый год по прибытии в часть вы будете салагами. Вами будут командовать те, кто служит сейчас второй год, и только на третьем году вы станете годками. Вы, ещё нас вспомните добрым словом, когда вас будут прессовать,- он нравоучительно поднял вверх палец,- и не только.

Он поднялся, отряхивая брюки:

— Так, что когда закончите, инструмент сдадите. Здесь вы все равны, а через две недели держитесь! Ох, не завидую я вам парни. Попомните моё слово!
 
Стальная гусеница «Восточного экспресса» шесть суток извивалась и старалась сбросить подстаканники со столика.

 Ныряя в туннели, поезд задерживал дыхание и через минуту выдыхал горький воздух,  который проникал через перегородки, посылая нам гарь выхлопных газов, как будто тренируя нас, группу моряков к службе на кораблях по распределению направленных на Дальний восток.
Перед самым распределением в Красном уголке, на глаза мне попался журнал «Пограничник», где в одном из  репортажей с китайской границы была фотография десантирования моряков с бронекатера.Бронекатер ещё с хрустом не разрезал прибрежную гальку, осталось несколько метров воды  до толчка и скрежета, а  десантники уже прыгали с корабля, летели в бой, и и держа автоматы в руках.
Брызги воды не давали разглядеть их лиц, но фонтан эмоций, гордости охватил меня: «Вот где настоящая  служба, бой! И я хочу служить в самом опасном сегодня месте. Если надо,- я обеспечу любую связь. Я приручу эфир, звуки, точки, тире… пойду в атаку, и если надо — зажму в зубах перебитый телефонный провод как герои  связисты Великой Отечественной войны»!

Так я думал тогда. И так я думаю сейчас.
 
Я получил назначение в одну из бригад бронекатеров.
Мы, тридцать моряков выстроились перед казармой по стойке смирно.

 Длинный деревянный барак с промёрзшими окнами. Пар из распахнутых дверей крутит, искажает улыбающееся лицо стоящего на крыльце дневального. Февральский мороз лижет виски, заползает за воротник бушлата, опускается вниз, отогревается в груди и превращается в небольшое облако пара, которое немного покачнувшись, разбивается порывом ветра с амурского берега, оставляя под носом холодную щекочущую слезинку, которую нет возможности смахнуть рукой.

Из другого барака — камбуза расплывается не аппетитный кисловатый запах горячей пищи, которую мы не пробовали уже больше недели, питаясь  консервами и выданным сухим пайком.

Почти вся бригада собралась встречать новичков.

 У казармы сразу можно было узнать старослужащих,- годков. Привалившись к стене, они стояли отдельной группой заинтересованно, и таинственно улыбаясь. 

 Дежурный офицер, прибежавший из штаба, произнёс приветственную речь, и козырнув убежал обратно в штаб. Из группы старослужащих называемых годками, оттолкнувшись спиной от стены казармы, вышел вперёд долговязый рыжий старшина первой статьи. Сжав руки в кулаки с грозным видом, он медленно подходил к нашей шеренге.
«Сейчас бить будет!» — переглядывались мы.

Снег поскрипывал под ногами долговязого старшины. В синеющий морозный воздух из соседнего здания камбуза вентилятор выбрасывал разорванные клочья белого пара.
 Невысокая труба котельной слегка наклонилась в сторону подхватываемого февральским ветром чёрного дыма.

Матросы стояли, покуривали вдоль стены казармы, с интересом наблюдая за нами.
Старшина прохаживался вдоль шеренги, опустив голову, изредка поглядывая на наши замёрзшие лица, выбирая жертву.

Он остановился напротив меня, и  постукивая носком разбитого ботинка по моей новенькой первого срока обуви спросил:

— А давай меняться. Ты скоро получишь другие  а я, в новых, через три месяца домой уеду?

— Давайте,- ответил я.

— Какой размер? – он ещё раз легонько стукнул по надраенным до блеска моим ботинкам.

— Сорок первый.

И тут произошло то, что никто из нас, наслушавшихся про дедовщину от инструкторов учебного отряда,  да и  друг от друга, запуганных разными историями про избиение  молодых, не ожидал.

Этот трудный морозный вечер,  наполненный неясными ожиданиями первой встречи и последующей службы на далёкой границе, в недавно созданном отряде морских пограничников в  неизвестном селе, на пока ещё замёрзшей реке,- вдруг стал похож на весёлое доброе представление, короткий яркий праздник в окружении  приземистых серых бараков и полукругом обступающих  часть редких елей и сосен, повторяющих изгиб, поворот реки за которым по ту сторону границы, может скрываться всё что угодно: опасность прорыва в наш тыл, неожиданный обстрел или провокация.
 
Долговязый, с виду суровый и злой старшина, в мгновение стал добрым Петрушкой на ярмарке, весёлым торговцем с разъехавшимися по лицу веснушками от широкой улыбки, и в зимней шапке, нахлобученной на затылок.
Ах,- сказал он,- маловаты  ботиночки будут!
И озорно — манерно,  отпрыгнув на шаг назад, сделал неуклюжий реверанс, и  улыбнулся сияющей улыбкой очень довольного своей удачной шуткой продавца пирожков.

Загоготали, засмеялись, наблюдающие за всем этим старослужащие:

—  Вольно! Разойдись!

— В кубрик идите греться!

— Ну, добро пожаловать!

Весёлый старшина, шёл в обнимку с самым высоким из наших матросов, и подёргивая его за пояс убеждал:

— Ну, соглашайся. Бушлат мой ещё годный. А ты скоро новый получишь, а я хороший домой увезу, в деревне в нём ходить буду, а?
 
В Анапе, откуда мы прибыли, в это время  весенние ветры, израсходовав мартовский запас силы и холода, с осторожностью дышат теплом на молодые зелёные листочки каштанов и акаций, и несут уже не снег, а рассыпают по асфальту белый песок с моря,  который светится под солнцем жёлтыми искорками, собираясь  в шеренги по краям тротуаров.
 
Кроме дежурства на береговой радиостанции, были регулярные занятия в радио-классе. В расположенном на краю воинской части строении, а попросту избы,- собирались все свободные от вахты радиотелеграфисты для тренировки и получения опыта от старших товарищей.
После получасового занятия, наступало время анекдотов и шуток. Ещё через полчаса, когда за окнами становилось совсем темно,- никто потом не мог вспомнить, на каком месте из анекдота,- все вдруг засыпали.

Матросы и старшины, положив голову на руки, спали глубоким и тяжёлым сном.  Кто-то, откинувшись на спинку стула, слегка похрапывал.
Вскоре, мы раскрыли секрет этого внезапной сонливости.

 Я, например, помню один эпизод, когда  и в какой момент я заснул: мы с товарищем смеялись над каким-то случаем из его гражданской жизни, и последнее что я запомнил, перед тем как погрузиться на всю глубину сна, — был его громкий смех, нервная жестикуляция и беззвучно открывающийся рот.

 Но он потом настаивал и утверждал, что он уснул первым.

Никто из нас не имел опыта обращения с русской печью.
Колотые заиндевевшие сосновые поленья летели в топку, а печь всё не становилась тёплой. Скоро уже начнутся занятия, а в классе холодно.
Из сарая, как трудолюбивые муравьи, матросы несли очередные партии дров, и с размаха бросали в огонь.

Наконец в классе стало тепло. Через полчаса – жарко. Еще через полчаса, стенки печи раскалялись докрасна. Температура поднималась до критической.  Жидкий воздух плохо пропускал звуки морзянки. Казалось стёкла окон из-за разницы температур и давления, выгнулись в сторону мороза – 27 градусов.

Нас  будили сильными ударами ногами в двери. И мы выходили на мороз, как рыбы глотали открытым ртом воздух, и шли в кубрик, предварительно закрыв заслонку. Скоро отбой.

В печь надо бросать дрова партиями. Заложил порцию, и жди, когда изнутри жар пробьёт толстую стенку. И потом долго будет тепло!
 
— Слушай,- сказал мне после занятий годок Косов,- пойдём на БРС, у меня две банки сгущенного кофе есть, попьём с ребятами. Сходи на камбуз, там Пчела коком работает, попроси две буханки хлеба.

— А почему Пчела?

— Летает туда-сюда. И жалит.
 
  Я поднялся на крыльцо столовой уже посыпанное вечерним инеем.
Толкнул   захватанную жирными руками у скобы дверь. В тусклом свете белели столы покрытые клеёнкой. От дощатых полов, помытых горячей водой струился безмолвный пар. Через раздаточное окно был виден ярко освещённый камбуз. Между баками с откинутыми крышками суетился в белом фартуке, скользя по кафельному полу как на коньках Пчела. Было непривычно тихо для столовой всегда наполненной гулом разговоров и лязганьем ложек об алюминиевые миски. Лёгкий приятный звон ложек, которые Пчела перекладывал в чистый поддон, прервался хлопаньем закрывающейся за мной двери.

— Тебе чего? -  Пчела сбоку заглянул в раздаточное окно, держа в обеих руках по пачке ложек.

— Годки за хлебом послали,- подошёл я к окну.

— А,- кивнул Пчела, — погоди.

Он бросил ложки в поддон. Взял большой алюминиевый бак и подставил его под струю горячей воды.

-  Сейчас мы их сварим,- пробормотал он, подтаскивая полный бак к стоящей у стены плите.

Взялся за ручки бака, и перевернув его, с силой плеснул кипяток под  закопченные ножки плиты в тёмный угол. Послышался приглушённый писк, лёгкое потрескивание, и  чёрная волна тараканов с шуршанием, вместе с кипятком, устремилась по жёлтой плитке в бетонный сток в канализацию.

— Сейчас ещё в вентиляцию плеснём,- он высморкался  в фартук,- так что тебе?

— Кофе пить будем!

— А, понял. Какого тебе, чёрного, белого?

— Белого. Две буханки.

Он открыл металлический шкаф, достал два кирпича белого хлеба и положил передо мной:

— Пожалуйте!

— Благодарим! – сказал, я положил хлеб под мышку и пошёл к выходу.

В дверях я столкнулся с баталером -  мичманом,  и поприветствовав его, стал спускаться с крыльца.  Дверь за мной  захлопнулась и тотчас же открылась снова:

— Матрос остановитесь!

Я остановился. Повернулся кругом, как положено по уставу. Одна рука была у меня в кармане. Этой рукой локтем я придерживал хлеб.

— Кто вам разрешил взять хлебное довольствие?

— Дежурный по камбузу разрешил. Это не реализованное хлебное довольствие,- соврал я, пытаясь подражать ему.

Он заскочил в столовую, а я сразу свернул за угол, заметая следы и обойдя ледник – высокий тёмный сарай, где хранилось мясо.  Мясо — это бычьи туши.

 Один раз мне пришлось перевозить их на тележке на камбуз через дорогу с капитаном медицинской службы и старшиной.
 Разрубленные туши валялись в разных концах большого сарая. К ним были привалены параллелепипеды прозрачного льда нарезанного на Амуре. Острые края льда подтаяли и закруглились. Капли талой воды, стекая по бокам, оставляли кривые борозды, пробивая себе путь и расталкивая прилипший песок и стебли соломы.
В отдельном отсеке лежали бычьи головы. Свалены они были в кучу, вернее небольшую пирамиду. Упираясь  друг в друга лбами с напомаженными  чёрной кровью чёлками, и выставив кривые мощные рога, они не использовались и подлежали утилизации. Немного поодаль на проходе, упираясь рогом и выпятив губы, припала щекой к земле одинокая бычья голова. Из открытого помутневшего глаза ниточкой тянулась слеза.

— У-у-у- бля, какая тяжелая! – старшина пытался, взявшись за рог, оттащить её в сторону,- никогда бы не подумал, что башка может быть такой тяжёлой!

— Всё-всё, пошли. Закрываю ворота,- кричал ст. лейтенант.

Свернув за ледником, я прошёл метров пятьдесят и уже поднимался на крыльцо БРС.

Чувствовал ли я себя вором? Сначала, когда я сделал несколько шагов за угол, мне хотелось,- нет, не побежать,- а ускорить шаг, чтобы мичман не увидел, куда я иду: «Что же это я, украл? Да, нет…  Пчела же сам мне выдал…  Мог бы сказать: «Не положено!»  - А с другой стороны, скажи я годкам: « Не могу, не хочу» — сходил бы другой.  Сбегал бы и принёс…»

Свои не обидят, а другой мог и на календарь послать.

Мы не страдали от недостатка пищи. Кормили нас по морской норме, вполне достаточно, а по корабельному уставу мы питались четыре раза в день, причём ограничений по весу порции не было.

На следующий день наш командир корабля капитан третьего ранга,- а мы уже были распределены в экипажи,- отозвал меня в сторону, и сказал:

— На оперативном совещании, товарищ матрос упоминалось ваше имя. Вы догадываетесь в связи с чем?

— Так точно,- догадывался я.

— Так вот, — он помедлил,- объявляю вам замечание!

— Так точно! Есть замечание!
 
Впоследствии мне рассказали, что там происходило.

— Какие происшествия случились за сутки? – спросил на оперативном совещании командир бригады капитан первого ранга.

Дежурный по части доложил:

— Серьёзных происшествий не было, но один матрос из недавнего пополнения, самовольно взял на камбузе две буханки белого хлеба.
И назвал мою фамилию.

Командир бригады сделал какую-то пометку в тетрадь, улыбнулся и сказал:

— Он худенький. Пусть ест!
 
Пометка ли, случай, или всё повторяется…  может быть и так…

Летом в навигацию мой корабль ушёл на охрану границы без меня.
 Я провёл почти месяц в госпитале с воспалением колена и вернулся в часть. Мне было одиноко и очень хотелось снова оказаться в своей радиорубке на корабле. На замену мне, на приказ ушёл радист с БРС. Они стояли в ста тридцати километрах от базы.

Как раз на это время были запланированы учения.
И меня вызвали в штаб.

— Пойдёте с быстроходным катером на свой корабль. Как раз сейчас туда командир бригады  собирается.

Я быстро спустился с крутого берега на причал и увидел около катера командира бригады и группу офицеров.
На носу катера на вышитом узорами белом полотенце командир раскладывал еду: хлеб, варёные яйца, зелёный лук и домашние пирожки.
Я доложился и стал ждать отхода катера.

— А вы, матрос, почему стоите? Ну-ка подходите. Берите пирожки, хлеб. Ешьте!

 Я из вежливости взял стрелочку зелёного лука.

— Берите,  берите, не стесняйтесь, — повторил командир бригады,- жена пекла пирожки. Вкусные!

От стеснения я так и не попробовал эти пирожки.
Вот, жалею по сей день, что на взял пирожок!
 
Эта история имела неожиданное продолжение.

И дело не в том, что мне очень хотелось съесть  этот домашний пирожок,-
конечно, хотелось. Но я лишил возможности командира бригады с высоты его положения,  с доброй улыбкой  и тёплым светом из прищуренных  глаз, наблюдать как молодой худой матрос,  принимая его домашнее угощение, с удовольствием откусывает кусочек, придающий ему силы и протягивающий ниточку воспоминаний к его дому. А потом, чтобы их глаза, на секунду встретились и матрос от смущения коротко поблагодарит его, а командир также коротко пожелает здоровья,  и возвращаясь к делам службы, снова примет неприступный  вид командира  бригады,- почти Господа Бога для всех нас
 
 
Из отрывочных рассказов старожилов мы знали, что у нас под ногами лежит золото.

 Далеко тянутся берега Амура, поблёскивает галька на солнце, дразня нас, но не показывая свой скрытый под слоем грунта золотые крупицы, но пройдёт время, и для нас всё то, что мы увидели, пережили, о чём мечтали,- станет настоящим золотом которое намывали старатели в прошлые века – и нашивки на погонах – и дубовые листочки на козырьке фуражки командира – и далёкий отблеск ходовых огней катеров – и улыбки друзей. Золото само полилось в наши души рекой, хранящим тайны течением Амура, наплывающими воспоминаниями из глубины времени, когда улыбки, смех и морская дружба рассыпались на крупицы и поплыли в разные города и страны.

 И трудно теперь их собрать.

Но если присмотреться на рассвете в тумане, можно разглядеть на скалистых берегах старателей на приисках, дозорные катера, перед которыми пугливо стараются переплыть реку олени. И так поворот за поворотом вниз по течению до самого океана, который нашёптывает какие-то магические слова, призывая меня метр за метром снова пройти эти мили в дозоре, вспоминая тех, кто открыл, освоил и охранял эти русские берега.
 

Вскоре, после этого случая с Пчелой, случилось ещё одно происшествие, не связанное с непосредственными  обязанностями  корабельного радиотелеграфиста.

Во время двухнедельного отдыха после похода, когда я появился на БРС на подвахте,  была получена радиограмма из штаба  Дальневосточного пограничного округа.

На БРС в это время находился наш начальник связи,- весёлый и немного  растерянный капитан-лейтенант.  Например, он мог после серьёзного и обстоятельного доклада на занятиях с множеством цифровых пояснений, и нюансов возможного перехвата радиограмм на разных частотах,  забыть после занятий фуражку. Или долго хлопать рукой по карманам в поисках спичечного коробка, который находил после того как просил у кого-нибудь огонька:

— Так вот же он! – показывал всем после этого коробок,  держа его большим и средним пальцами в поднятой руке и покручивая его, будто  рассматривая на просвет и любуясь переливами граней драгоценного камня.

Капитан-лейтенант унёс радиограмму в кабинет, запечатал в конверт, и зашёл к нам в помещение. Держа конверт, он принялся нас пересчитывать, сидящих за аппаратурой,  тыкая конвертом в сторону каждого :

— Один, два… четыре, потом постукал конвертом по другой руке и повернулся ко мне:

— Матрос, Вы знаете, где живёт начальник штаба?

— Так точно! В селе за баней.

— К нам прибыл генерал из округа, так они сейчас у него дома. Отнесёте ему конверт.
И протянул мне донесение.

— Есть отнести конверт!

Я встал из-за стола и вышел в коридор, пытаясь засунуть его за пояс.

-Так,- засуетился капитан, оглядываясь по сторонам, и снимая противогаз с вешалки,- вот, положите сюда.

Я положил конверт в освободившуюся сумку и нерешительно стоял у выхода.

— Что ещё? – спросил он.

— Так что, мне одному идти?

Он почесал нос и промолвил:

— Да, надо Вам дать охрану.

И обратился к вахтенному у входа на БРС:

— Пойдёте с рассыльным. Я заменю Вас.

Вахтенный, годок, уставший от безделья и сиденья на кресле, не прочь был пройтись по летним пахнущим весенним цветом яблонь улицам села.
Он повесил на плечо автомат с откидным прикладом, и  мы двинулись к выходу.
У выхода я остановился.

— Ну, что ещё? – спросил сопровождающий.

— Повязку забыли. Ты же свою повязку отдал капитан-лейтенанту.

-  Ну, ты прям как… этот,- с незлой укоризной улыбнулся он.

Достал из тумбочки повязку с красной полоской, и мы вышли.
 
Через КПП, в горку до садов со свисающими за забор ветками кустарников, метров через триста во дворе дома начальника штаба суетливо бегал по двору какой-то человек в белой курточке. С летней кухни за нитками дымка, определялся забытый запах жареной картошки.

— Здорово Пчела! -  сказал мой сопровождающий, привалившись к забору.

—  Привет ребята! – ответил Пчела, помешивая переливающиеся маслом, шипящие дольки картофеля в большом противне,- у меня тут генерал в гостях, хочу угостить их своей фирменной картошечкой. Лучше меня никто картошечку не готовит. А вы как тут?

— А нас, генерал ждёт,- лениво произнёс я, краем глаза заметив лёгкое подмигивание напарника по заданию.

Пчела бросил на нас быстрый взгляд, стирая стекающие с носа капельки пота.

Быстрым шагом из дома вышел начальник штаба. Я доложил о передаче ему пакета.

— Добро! – сказал он,- мне звонили.  Ждите, сейчас квитанцию принесу.

— Товарищ капитан второго ранга! Сейчас картошечку подавать буду. Вкусная, пальчики оближете! – закричал ему вслед Пчела.

— Слушай Пчела,- мой сопровождающий открыл калитку, и мы подошли к летней кухне во дворе,- поделись картошкой.

— Да вы что! Тут на пятерых и то – только-только!

— За каких пятерых? Генерал, начальник штаба и флагманский артиллерист, — трое. Ты что, к генералу за двоих примазаться хочешь?

— Да у меня гости…  картошечка…  да и положить вам не во что… -  снимал он с плиты противень.

— А вот, газета есть,- сказал напарник, взял со столика газету, и свернул большой кулёк,- насыпай!

Пчела, нехотя подхватывал лопаткой пласты жареной картошки и опускал в кулёк.

— Да ты не стесняйся, ложи!

Пчела ещё несколько раз опустил лопатку в кулёк и посмотрел на нас.

— Ложи,- твёрдо сказал напарник.

Пчела добавил ещё порцию, потом поднёс полную лопатку к кульку, но
бросил её обратно на противень:

— Да, хватит уже!

— Теперь хватит.

Мы медленно шли в часть.
Я прижимал  к груди пропитанный маслом ароматный кулёк из газеты:

— Слушай, а не сильно мы его ограбили,- спросил я.

— Ничего,- ответил напарник,- он уже парами надышался! А если что – белого хлеба поест, голодным не останется!

«Значит,  про этот случай на камбузе, знали все» — подумал я.

Скоро выход на границу. Скоро закончится второй год службы.
И настроение хорошее,-  с Пчелой удалось помириться.


  Когда притихший вечер раздумывает как поступить ему дальше – гнать ли порошу на дощатые стены здания, забивая снегом щели между окон и оставляя наледи на стёклах внутри кубрика или оставить это нужное дело наступающей амурской ночи,- вахтенный первогодок у тумбочки перед отбоем, нервно поправляя повязку на рукаве бушлата, и похлопывая по кобуре, проверяя на месте ли оружие,- заметно нервничает, выходит из кубрика в коридор, и поглядывает на входные двери.
Наконец кашлянув, и поправив головной убор, командует:

— Встать, смирно!

Весело, со скрипом двухярусных коек, откладывая в сторону книги и журналы, оставляя недописанными домой письма, с хрипом прерванного  аккорда передаваемого кому-то баяна,-  матросы и старшины в количестве человек пятидесяти, застывают на своих местах.

Остальные матросы находящиеся в наряде и на вахте на артскладе, в карауле на внутреннем и внешнем периметре, на телефонной станции, на береговой радиостанции, в штабе и на проходной части,- будут подмигивать друг другу, или улыбаясь, представлять себе то, что сейчас происходит в кубрике.
 
— На календарь!

Выбранный на «заклание» первогодок должен быстро и ловко преодолеть проходы и лавируя между спинками коек, подойти к отрывному календарю на стене у тумбочки вахтенного.

— На выключатель!- командует вахтенный.

Второй назначенный  матрос, срываясь с места, занимает позицию у выключателя света.

— На коробок!

Третий матрос, потряхивая коробком спичек (именно спичек, а не зажигалки, проверяя их наличие, — иначе за плохое выполнение обязанностей можно получить срок,- неделю на календарь) — становится рядом.
Некурящим  мы показывали, как обращаться со спичкой, чтобы она  не сломалась:

— Ты, главное, чиркай не к себе, а от себя. И не держи спичку за кончик, а то сломается.  Держи за середину. Можешь прижать её к чиркалке, но только чтобы руки не влажные были!

Всё готово.  Звучит команда  стоящего у календаря:
 
— Встать, смирно!

После этой команды, особенно «зверствовал» один их старослужащих,- горластый   старшина первой статьи  из города Шостка, где он работал на заводе по изготовлению фотоплёнок.  Держась за спинку койки, он приседал, и бросал корпус влево и вправо, наклонял голову и зорким взглядом сигнальщика отмечал тех, кто не встал по стойке смирно, или не дай Бог, продолжал сидеть или лежать.  Лежать в это время, могли только старослужащие. Первый и второй год должны стоять  смирно.

С какой же охотой и даже страстью играли они эту роль!
 Высшим удовольствием для них было, положив голову на подушку, а ноги в ботинках на спинку койки и скрестив руки на груди, наблюдать за этим действом, наблюдать как превращаются в пепел и прах листки календаря.

  — Товарищи годки! Сегодня 20 февраля.  Пятница.  Восход Солнца в 7.27. Заход Солнца в 18.28.  Долгота дня 10.28.  Восход Луны в 10.05. Заход Луны в 23.09. Новолуние. Наши координаты: 53 градуса и 28 минут северной широты и 123 градуса и 54 минуты восточной долготы.  До дембеля осталось 92 дня!

 И торжественно отрывал листок.

— Прошу свет!

Дежурный у выключателя, стоя лицом к зрителям, протягивал руку, нащупывал за спиной выключатель и щёлкал тумблером.

— Прошу музыку!

Заранее назначенный баянист, а такие всегда находятся в матросском коллективе, растягивал меха баяна или аккордеона, и играл марш «Прощание славянки».
Наступала кульминация представления. Апофеоз был впереди.  

— Прошу огня!

Дежурный на коробке в темноте чиркал спичкой и поджигал листок.
Матрос с листком делал шаг вперёд, чтобы было всем лучше видно, и плавно
водил рукой с горящим листком, боясь обжечься, освещая своё напряжённое лицо то с одной, то с другой стороны

— В руках держи, не урони!- раздавалось в кубрике.

— До конца,  до конца держи!

Что было бы, если бы огонь погас, и листок не догорел бы до конца, — я не представляю! Такого случая не было.
Приходилось перебрасывать его из руки в руку, и когда он становился совсем крохотным,  и уже должен был погаснуть, перед этим осветившись тонкой оранжевой ниткой  последнего дыхания, пробегающей по краю,- сжать руку в кулак, раздавив невесомое дрожащее крылышко пепла, и подбросить его вверх:  

— День прошёл!

— Ну и хрен с ним! —  орали хором годки возбуждённые ожиданием финала.

Иногда, из общего стройного мата выбивался голос какого-нибудь первогодка, ошалевшего от захватывающего зрелища и непроизвольно подхватившего радостный крик.

— Кто там вякает? – тонкий слух хорошо знающих друг друга годков сразу распознавал  самозванца,- Не имеешь права!

— Старшина, разберись с ним!

Ну, придётся парню завтра чистить картошку. Надо же кому-то…
Дружной гурьбой, словно сбросив  тяжёлый груз с  плеч, матросы радостно направились в курилку.
Этот короткий спектакль, похожий на скетч, проходил в хорошем маршевом ритме, как и положено по строевому уставу с частотой сто двадцать шагов в минуту. Именно последовательная неотвратимость  команд, пауз и исполнения, придавала ему интерес и торжественность, которых так не хватало в долгие зимние вечера.
Дежурный офицер всё это время несколько раз заглядывал из коридора в кубрик, но не решался войти. Когда отгремели последние восторженные звуки запрещённых слов русского языка,- офицер,  для вида потопав у входа, как будто сбивая  снег на обуви, который давно  растаял,  вошёл в кубрик:

— Ну, как тут у вас, тихо? Всё в порядке?

— Так точно! – отрапортовал вахтенный – Всё в порядке!

— Отдыхайте, товарищи! Но, скоро отбой, не забудьте! Завтра в клубе кино интересное будет, забыл  как называется,- про строительство нового города на Байкале, две серии.

На календарь я не попадал ни разу. Как-то не сложилось.

К слову сказать, не всегда на календарь попадали за провинность. Случалось, что годки упрашивали матроса участвовать в этом.
Мой сосед по койке Вадим прекрасно владел гитарой, и после нашего размещения частенько пел под гитару:
« Анжела, ты на счастье мне судьбой дана. Анжела, если ты со мной солнце светит. Анжела, ты одна, на земле одна. Анжела, в добрый час тебя я встретил».

Однажды, к нам подсел тот самый,  рыжий верзила старшина, и мечтательно глядя в запотёвшее окно, и дослушав песню до конца, осторожно спросил:

— Слушай Вадим,- он замялся, сделав паузу, но к нам подсели другие годки, и он спросил,- не мог бы ты постоять на календаре пару дней? Голос у тебя очень красивый, я такого ещё не слышал. Это твоя песня?

— Нет, не моя. Это исполняет Ободзинский.

— А, ну Ободзинский,- это да!- восхищённо покачал он головой.

— Мы все тебя просим! – поддержали другие.

— Ну, пожалуйста, для нас…

— Ну, хорошо,- согласился Вадим,- покричу.

— Нет, ты не кричи,- тихо, почти шёпотом произнёс старшина,- ты пропой это. А голос береги!
 
Вторую  серию нашего представления я смотрел отрывками: зимой, когда корабли поднимали на слип, я нёс вахту на береговой радиостанции, поддерживая связь с «Большой землёй». После ночных дежурств отсыпался днём, а ночью снова уходил на вахту.
 В мае, когда сходил лёд, начиналась навигация, кубрик пустел – матросы расходились по кораблям и катерам и отправлялись на приказ на охрану границы, а на зиму третьего года я был прикомандирован в другую часть, и вернулся к самому началу навигации на свой корабль.

 До дембеля  оставалось 62 дня.

 
Свой бушлат я отдал Павлику, племяннику Ани, который приехал из деревни к ней на лето.

Они напротив нас жили. Аня часто на крыльце сидела,- то ли скучно ей было в доме, то ли мужа, половинку свою ждала, чтобы помочь ему в дом войти.

Он капитаном служил. Фуражку часто терял. Только до калитки сам доходил. Забора со стороны улицы не было, только столбы от пролётов как солдаты вкопанные стоят,- иди как хочешь. А он калитку трясёт,- не помнит в какую сторону открывается. А потом расслабится и идти уже не может – ноги заплетаются, и падает вперёд.

 Если бы не Аня, так разбился бы насмерть. Как услышу мат- перемат, так знаю – это Анин муж со службы пришёл. А за водкой в любом состоянии бегал быстро, несмотря на то, что мужчина грузный был.  Бежит, дышит тяжело,  рот открыт и щёки в такт прыжкам трясутся.

С Аней мы сразу познакомились, как только они с мужем поселились в доме напротив. Письмо по ошибке в наш почтовый ящик четырёхугольное бросили.

 Сначала через дорогу перешёл. Дорога наша усыпана мелким гравием завезённым с реки. Потом калитка квадратная из штакетника с заострёнными концами. Дорожка бетонная.  Двор гладь пустая – ни деревца, ни  цветочка. Только два столба гладких, как специально вбиты для швартовки,  и верёвка для сушки белья. Дом как дом,- такие во всём нашем городке стояли. За домом сарай, забор и ещё одна калитка на пустырь ведёт. И ощущение такое, как будто цыганский табор недавно покатил дальше, а другой ещё не расположился. Только ветер отрезок белого шнура вокруг столба закрутил.

Подростками мы часто бродили по берегу реки, и конечным пунктом прогулок  было хранилище глины для керамического завода.

 Однажды, я увидел там  куклу с красивым южно- славянского типа лицом, с мягкими глянцевыми щеками, лбом и подбородком, с  обаятельно очерченными линиями губ и томным взглядом.

 Она жила там кем-то брошенная, и кажется кем-то побитая (у неё клок волос один был вырван, и на его месте дырочка виднелась в резиновой головке) в сарае без окон и дверей с белой глиной. Туда на сто метров без сапогов не подойти, а она там сидит чистенькая на глиняной горке и на меня смотрит. Вернее мимо меня,- глаза открывает, а взгляд не поймать. В саму себя её растерянный и безразличный взгляд устремлён. И совсем это не её мир: «Как это я из подарочной коробки сюда попала?». И ручки пухлые в локтях согнутые на коленки опустились…

Так и Аню я запомнил такой: дом приберёт, домашние дела сделает и выходит на крыльцо. Сидит и смотрит в никуда. Я в военкомат иду, хотел у калитки остановиться поговорить:

— Здравствуй Аня!

А она улыбнётся уголком рта, и смотрит не на меня, а на дорожку, как будто в речной гальке что-то выискивает.  Только ручкой мне помашет.
 
Сначала, я Павлику бескозырку подарил.

 И он всё ходил в ней,  головой крутил,- встанет с крыльца, зайдёт за угол дома,  и на своё отражение в окне любуется. Сказал, что в третий класс перешёл. Даже собаки нашей не испугался.
 В первый же день как я приехал домой, соскочил с крыльца и подошёл к нашему дому. Стоит, улыбается. Я сначала подумал, что он чумазый какой-то, а потом когда бескозырку ему на голову нахлобучил, рассмотрел,- это цвет лица у него такой, южный и неоднородный: от уха ко рту полоска тёмная по коже протянулась. Он бескозырку обеими руками придерживает, бежит к дому и кричит:

— Тётя Аня, смотри, что у меня есть!

Бабушка позовёт его кушать, он бескозырку подмышку и в дом.
 
Тогда мы новую квартиру получили. Переезжать собирались. Приехал я однажды за вещами, а он сидит на крыльце своего дома и дрожит. Плачет.

Я у бабушки спрашиваю, в чём дело, а она рассказывает:

— Приехал на «газике» за ней мичман какой-то. Не видала его раньше. Так Аня засобиралась, засобиралась быстро, кое что из вещей взяла с собой и они уехали. Куда пока ума не приложу. Никогда его не видела. Но с виду хороший человек – трезвый.

Бушлат у меня уже подмышкой был. Расправил я его и на плечи Павлика накинул. Он кулачком слёзы вытер, и снова всхлипнул. Поправил я ему бескозырку, тронул за плечо, а он спрашивает:

— А вы тоже уезжаете навсегда?

А  меня машина с мебелью  на нашей  улице ждёт.

— Приеду, конечно,- говорю ему,- увидимся. Песню с тобой разучим.

А сам быстро думаю, и песню в уме подбираю,- какую мы петь тихонечко с ним будем,- как назло одни грустные на ум приходят. Не строевую же разучивать? Ладно, думаю – потом подберу песню.

Приехал я через несколько дней, а Павлика нет. Бабушка его домой отправила.  Аня письмо оставила – не приедет она сюда больше никогда. Натерпелась. А бушлат и бескозырку, говорит он с собой взял.
 
А муж Ани вскоре под поезд попал. За бутылкой бегал. И надо же, совпадение какое страшное: пути  заводские были, редко использовались, и поезд-то был дрезина с подъёмным краном,  не такой тяжёлый.

Позже я пытался разыскать Павлика, вернее думал, что разыщу.

 И прикидывал: а как я это сделаю?
Фамилию Ани я знаю. Но адреса её нет. Да и фамилию она наверняка сменила. Фамилию её сестры тоже не знаю. Свекровь  Ани вскоре уехала в неизвестном направлении. Капитана Лёху разрезало пополам. Вся надежда была на Павлика,- может он запомнил наш адрес и напишет мне? Увидит на подкладке бушлата вышитое белыми нитками имя владельца и… но, дело в том, что бушлат не мой.

 Мы с другом перед  дембелем бушлатами обменялись.

Зато, знаю точно – будет он ходить в деревне как юнга в морской форме, и ни один мальчишка его не обидит.
 


© Copyright: Сергей Замятин, 15 октября 2018

Регистрационный номер № 000268828

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий