Рассказы

КЕРЧЬ-МОЙ ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

Добавлено: 12 января 2018; Автор произведения:Игорь Носков 270 просмотров
article253358.jpg




                  "Любят родину не за то, что она велика,
                     а за то, что своя."
                                    Сенека Луций,
                                     римский философ (ок. 4 до н.э.)



     Нас, коренных керчан довоенной поры, осталось очень мало, и с каждым годом становится всё меньше. Я родился и вырос в Керчи. Никогда и никуда не переезжал, если не считать учёбу в Одесской специальной оперативной школе милиции и на юрфаке Одесского университета. Из-за малого возраста я плохо помню свой город до Великой Отечественной войны. Но хорошо его помню в военные и послевоенные годы. Во время оккупации немцами Крыма наша семья, спасаясь от угона в Германию, скиталась по деревням и сёлам Крыма. Перед самым окончанием войны несколько месяцев проживали в селе Токмак Сейтлерского района. Когда Керчь была освобождена, мы через несколько дней возвратились в город. Возвращающиеся по своему усмотрению занимали оставшимися более или менее неразрушенными квартиры, хотя найти такие было очень сложно. Город состоял почти из сплошных развалок. Он, по-существу, был полностью разрушен. На месте бывших зданий лежали груды камней, балок, досок и разных железяк, из-под которых виднелись ещё неубранные останки российских и немецких солдат. Военная техника, разбитая вдребезги, искорёженная, стояла рядом с целыми орудиями разных калибров и танками обеих воюющих сторон. На многих улицах, на морском вокзале, у самого входа в милицию на улице Ленина, сохранились немецкие дзоты. Один из них, на морском вокзале, простоял очень долго. Его снесли последним в городе. А мне так хотелось, чтобы его сохранили для будущих поколений, как памятник жестокого кровавого времени. Среди нагромождения камней и военной техники, рядом с ещё не похороненными солдатами, мы сумели уживаться, и были довольны тем, что в любимом городе нашлась крыша над головой. Писатель Павленко, увидев разрушенный Сталинград, не был этим поражён, так как до него видел Керчь.

     Постепенно вместе с жителями начал оживать и сам город. Среди руин отыскивались хоть немного сохранившиеся здания, а в них помещения, в которых стали размещаться небольшие магазины. Тогда в городе появились первые два магазина, которые знали все керчане. Они не имели названий. Магазинам просто присваивался какой-нибудь номер. Их жители называли по имени директоров. Продовольственный магазин назывался Островским, а промтоварный-Давыденко. Единственный хлебный, расположенный в самом начале Ленинской, назывался магазин Микича.Позже я учился в одной школе с двумя дочерьми Давыденко, а пионервожатой у нас была дочь Абрама Островского-Фаина. Продовольственный магазин располагался на первом этаже двухэтажного здания. Сейчас примерно на том месте находится супермаркет  "Фуршет." Промтоварный располагался посредине улицы Ленина. Впоследствии там появился магазин под названием "Детский мир." Ещё на Ленинской был магазин, расположенный в двухэтажном здании. Его кое-как оборудовали только на первом этаже, так как второй этаж был полностью разрушен. В магазине продавцом работала моя мама. Вместе с ней работал молодой парень по имени Петя. Много лет спустя помещение старого магазина было полностью переоборудовано также под продовольственный магазин с большим количеством разнообразных продуктов питания. А сразу же, в послевоенное время, в магазине в основном продавались картошка и местная рыба. Чуть позже появились в большом количестве консервы, знаменитые керченские бычки в томатном соусе, и чёрная икра в деревянных бочках, по-моему, по 50 килограммов. Почему-то в то время люди были не падки на этот деликатес. Кстати, на рынке ещё в 1960 году можно было купить судак гигантского размера за 3 рубля, камбалу за 5, а полулитровая баночка чёрной икры стоила чуть дороже. Хотя зарплаты были невысокими, наша молодая семья, указанные морские продукты питания, могла купить всегда, когда возникала в том необходимость без ущерба для семейного бюджета. Сейчас об этом можно только мечтать.

     Магазин Островского был знаменит тем, что в нём покупала продукты жительница города Белоцерковская Рая. Её знали абсолютно все жители города. Из всей её семьи, расстрелянной немцами в Багеровском рву во время оккупации Керчи, она одна чудом осталась живой. Тяжело раненой  удалось ночью выбраться из рва и добраться до какой-то хаты, где хозяева её прятали от немцев до освобождения города. Когда она появлялась в магазине, слышался шелестящий шепот: "Рая идёт, Рая идёт." Очередь сразу же расступалась, чтобы Рая подошла прямо к прилавку. Все переставали в это время разговаривать. Рая молча что-нибудь покупала, и так же молча, в полнейшей тишине, покидала магазин. Только после этого покупатели продолжали ругань по поводу соблюдения очерёдности. Керчане часто видели Раю, долго бессмысленно ходящей возле памятника Ленину. К ней никто никогда не подходил, как и она к людям.

     Я хорошо помню красивого маминого молодого напарника по торговле Петю. Мама говорила, что он несостоявшийся оперный певец. Что-то у него случилось с голосовыми связками. Но он продолжал петь, только не в театре. В том, что у него был очень красивый голос, я убеждался неоднократно. Тогда напротив торца здания нынешней школы Короленко, где сейчас расположен сквер с фонтаном и драмтеатром, были сплошные руины зданий. Какое-то безобразное нагромождение камней. Под развалинами сохранился от разрушения глубокий подвал. В нём продавали вино на розлив. Из подвала часто можно было слышать звуки баяна, а то и аккордеона. В этом подвале Петя посетителям демонстрировал своё вокальное искусство. Насколько сейчас понимаю, у Пети был красивый тенор. Он каждый вечер до глубокой ночи в подвале исполнял арии из различных опер. Иногда пел без музыкального сопровождения. Видимо, баянист не мог играть мелодии из опер. Я вечерами прибегал к подвалу, садился на один из вокруг разбросанных камней, и слушал соловьиное пение Пети, сопровождаемое восторженными криками одобрения подвыпивших посетителей, просивших Петю спеть что-нибудь знакомое. Особенной популярностью пользовалась дворовая песня "Мурка." И Петя пел эту песню по несколько раз.

     Иногда Петя приходил в другой винный подвал. Он назывался подвалом Белошапки, потому что он, Белошапка, в нём торговал вином на розлив. Этот подвал располагался на углу улицы Греческой (ныне Театральной), и переулка, соединяющего эту улицу с Ленинской. Там теперь бар "Пингвин." Мужики очень любили подвал Белошапки, потому что он всегда давал вино в долг. Мне от взрослых стало  известно, что желающих выпить в долг было всегда много. Но Белошапка никогда не вёл никаких записей должников. Никто его не обманул. Долг должники отдавали, как правило, с накидкой к занятой сумме по своему усмотрению. Тогда люди, обожжённые войной, доверяли друг другу. Не было среди них разного рода кидал, которые мошенническим путём или силой забирали бы чьё-то имущество. Если бы кто-то и захотел это сделать, то нечего было забирать. Все находились в равном материальном положении. Никто не выделялся роскошью. Как бы там ни было, но думаю, что сейчас мало кто из хозяев многочисленных баров и ресторанов стал бы кого-нибудь из незнакомых кормить и поить в долг.

     Была ещё единственная чайная, в центре Ленинской. Там постоянно играл на скрипке слепой еврей Борис, одетый во всё чёрное. Здесь можно было выпить не только спиртное, но и согреть душу стаканом горячего дешёвого чая.

     Вот и все на то время увеселительные заведения. Они должны были существовать. Ещё шла кровопролитная война. С фронтов продолжали приходить похоронки, и домой возвращаться израненные и искалеченные воины. Люди шли в забегаловки, чтобы за стаканом вина хоть на какое-то время забыть пережитые ужасы военного лихолетья, поделиться новостями, а главное-поспорить о сроках окончания войны. Не надо забывать о том, что совсем недавно люди жили мирной жизнью, растили детей, внуков, ходили в кино, в театры, пели, танцевали, влюблялись. И вдруг этой привычной обстановки не стало. Всё хорошее ушло в прошлое. А людям так хотелось к нему вернуться, хотя бы мысленно. И часто разговоры хозяев ручных и ножных протезов начинались со слов: "А помнишь...."  И начинались воспоминания, пропитанные горечью проживаемых будней.

     У мальчишек военных лет было особое отношение к инвалидам войны. На пустырях, расчищенных ими от камней разрушенных зданий и разного хлама, устраивалась игра в футбол. Мячом служила сложенная в похожую на настоящий мяч куча тряпья, обвязанная верёвкой. Часто нашу игру наблюдал возвратившийся с фронта молодой солдат, у которого вместо правой ноги был протез. Мы знали, что до войны он был вратарём керченской команды. Был любимцем детворы и взрослых. О его вратарских способностях среди пацанов ходили целые легенды. Когда он смотрел на нашу азартную беготню, его глаза становились влажными. Створками вратарских ворот служили два громадных камня, поставленных на десять шагов друг от друга. Иногда настоящий бывший вратарь просил нас постоять ему немного за какую-нибудь команду на импровизированных воротах. Мы это считали за честь, понимая как ему трудно будет управляться с мячом, будучи на протезе. Между пацанами был железный договор: бить не очень сильно по воротам и только во вратаря, но не рядом с ним, чтобы не пришлось ему нагибаться за мячом, чему мешал протез. "Кто нарушит это правило, может получить в морду," —  доходчиво говорил капитан команды. Так мы и поступали. У самых ворот специально сбивали друг друга с ног, били куда-то в сторону от ворот, неожиданно перед ударом падали, поднимались, деланно ругались. Мяч били так, чтобы смотанные веревкой тряпки, калека-вратарь мог поймать. И нам это удавалось. Вратарь-инвалид долго не мог стоять в воротах, быстро уставал. Через короткое время он начинал хрипло дышать, издавая ртом какие-то свистящие звуки. Позже мы узнали, что у него в лёгком был осколок, и ему должны были делать операцию. Парень, покидая ворота, нас искренне благодарил, и каждому пожимал руку. В этот момент у него глаза светились радостью. Сильно прихрамывая, он медленно покидал  футбольное поле, а мы кричали ему вслед, чтобы он приходил ещё. Он кивал головой и пониже натягивал козырёк фуражки, с которой  никогда не расставался. Взрослые пацаны, ходившие до войны  на футбольные матчи, утверждали, что и тогда на вратаре всегда была эта же фуражка, которую во время игры поворачивал козырьком  назад. Играя с нами, он то же самое проделывал со своей знаменитой фуражкой.

     Весь берег, где сейчас расположен морской вокзал, был завален морскими обезвреженными подводными минами. А море, от кромки берега до нескольких сотен метров в глубину, было загромождено затонувшими гражданскими и военными судами. Особым шиком у пацанов считалось подняться по скобам на верх торчащей из воды громадной тубы какого-нибудь полузатонувшего корабля,  затем, балансируя на самом её краю, очертя голову, сигануть "солдатиком"  вниз, точно в маленький участок моря, свободного от острого и искорёженного металла. Это было рискованное развлечение, но оно стоило того, чтобы перед другими показать своё отчаянное бесстрашие. На самом деле было очень страшно от того, что можно было оказаться не в воде, а на острых гигантских железяках, торчащих со всех сторон.

     Полуголодные, плохо одетые люди, не жалея времени и сил, постепенно начали свой город приводить в порядок. Особое внимание обратили на братские захоронения солдат. Приводились в порядок отдельные солдатские могилы и кладбища. Долгое время, в нескольких десятков метров от памятника Ленину, в сторону школы Короленко, у самой кромки маленького скверика долго находилась могила генерала армии Аршинцева. Рядом с его могилой, холмик к холмику, была могила его сослуживца, как помнится, воина в звании полковника. Прах доблестных воинов, освобождавших Керчь, торжественно перенесли на гору Митридат, поближе к Обелиску Славы. Каждого 8 мая керчане в вечернее время с факелами поднимаются на гору, чтобы почтить память павших. С горы весь город виден, как на ладони, все строения, Керченский пролив от края и до края. Кто бывает в Керчи, обязательно поднимается на Митридат, чтобы полюбоваться красотами города и омывающими его двумя морями. Зрелище незабываемое!

     Шли годы. Дети войны взрослели. Менялись мы, и вместе с нами менялся облик родного города. Где бы мы ни находились, в нашей памяти всегда возникал центр города с его неказистыми магазинчиками, многочисленными ларьками и киосками, с обшарпанными зданиями. И как забыть эту часть города, где прошли наши детство и юность? Казалось, что это не изменится никогда, что тебя всю жизнь будет окружать то, что окружало в молодости. Но город начал жить новой жизнью. Всё в нём постепенно менялось, и менялось к лучшему. Центр города стал совершенно другим. Он стал  прекрасным. Совсем другой стала территория, подступившая к морю. Набережная расцвела яркими солнечными красками. Кажется, что город мой, и не мой. Как жалко расставаться с ним, любимым в прошлым. Но расставаться надо было, так как сам город расставался со своей серостью и убогостью. Вместе с ним мы входили в новую жизнь. Ведь мы не отделимы от мира, в котором живём. И если тебя окружает красивый, добрый мир, ты не можешь быть плохим. Красота, не спрашивая нас, входит в нашу душу, облагораживая и возвышая её.

     Мне, как керчанину, всегда приятно слышать, когда посетившие мой город гости, тепло отзываются о нём, о жителях, о его памятниках старины и Великой Отечественной Войны. Не в каждом городе можно увидеть уникальный склеп Деметры, лапидарий, царский курган. Побывать в одной из старейших на Руси церквей Ионна Предтечи, пройти по местам, где высаживался Эльтигентский десант, спуститься в многострадальные Аджимушкайские катакомбы,  рассматривать на горе Митридат раскопки Пантикопея. Всех керченских красот не перечислишь. А какие необыкновенные пляжи вокруг города на Азовском и Чёрном морях. Меня всегда, как крымчанина, обижает то, что многие россияне рвутся даже в такие страны, в которых подвергают риску  жизнь и здоровье. Разве мало в такой гигантской стране, как Россия, красот и чудес,  не хуже иностранных? Так зачем, как говорят, ехать за семь вёрст щи хлебать, чтобы оставить приличную сумму денег чужому государству, иногда проявляющему недружелюбие к твоей Родине? Я уверен, что гражданин в первую очередь должен делать добро Отечеству, в котором он живёт, а не какому-то, пусть даже очень красивому, но не своему государству. Гражданин страны должен во всём проявлять к нему свои любовь и патриотизм. "В человеке порядочном, патриотизм есть не что иное, как желание трудиться на пользу своей страны, и происходит не от чего другого, как от желания делать добро, — сколько возможно больше и сколько возможно лучше." Н.А. Добролюбов, русский критик, публицист (1836-1861)

-

 


© Copyright: Игорь Носков, 12 января 2018

Регистрационный номер № 000253358

Поделиться с друзьями:

Духи леса
Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: +1 Голосов: 1
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий