Рассказы

Выведите мне лошадь!

Добавлено: 8 января 2018; Автор произведения:Нина Роженко 136 просмотров
article253136.jpg


— Ты готов?

Вопрос в никуда. Без имени. Холодным, равнодушным тоном. Жена стоит перед зеркалом,  подкрашивает губы. Блеском. Никогда не понимал, почему женщины так уверены, что блеск на  губах необыкновенно эротичен. По-моему, это все проделки глянцевых журналов. По мне губы с блеском вызывают ощущение нечистоты, словно дама поела сала и забыла вытереть рот. 

— Ты готов? — жена повторяет вопрос и выводит меня из задумчивости. 

— Да.

Мой ответ так же лаконичен, как и ее вопрос. Конечно, я мог бы добавить к своему "да" слово "дорогая". Но я  не делаю этого. Мы давно уже свели общение к минимуму. Несколько дежурных фраз, позволяющих поддерживать бытие под одной крышей. Завтракать будешь? Купи хлеба! Вынеси мусор. Прогуляй собаку. Буду поздно. Вот, пожалуй, и все. 
Жена, глянцево сияя сальными губами, теперь пудрит шею и плечи. Глубокое декольте вечернего платья оставляет голой всю спину. Сейчас она попросит меня припудрить спину пудрой с блестками. 

— Попудри мне спину.

Я методично вожу пуховкой по спине, размышляя, что еще три года назад я был готов отдать жизнь за эти  торчащие, как у цыпленка- табака, лопатки. За синюшного оттенка кожу, усыпанную мелкими ржавыми пятнышками. Тогда, три года назад, я называл ее веснушки золотыми, а кожу -  снежным шелком.  И ведь искренне называл. Куда все делось? Тогда мне казалось, что вся она пахнет странной смесью свежести и трав. Ни одна женщина в мире не пахла так возбуждающе прекрасно, как  она, моя Мила, Милочка. Теперь запах ее кожи вызывает у меня раздражение. Так же, как и ее чересчур крепкие, назойливые духи.

— Ты пудришь мне  платье, — голос жены скрипуче-жесткий, им можно резать  листы железа. Неужели я сходил с ума от ее голоса?  Звонил ей  каждые полчаса, чтобы только услышать ее. И как теперь жить с женщиной, у которой голос,  как у железного дровосека? Может, мне подменили жену? Или подменили меня?

— Сегодня  Гелька  приведет своего. Бойфренда, — жена произносит последнее слово через паузу, с коротким смешком, стараясь поймать мой взгляд. И я с трудом подавляю внезапное желание ударить ее. Наверное что-то мелькнуло в моих глазах, потому что улыбка сползает с ее лица. Она краснеет и лихорадочный румянец неровно проступает сквозь румяна искусственные. 

Жена набрасывает пальто,  мы выходим из дома. Молча.  И я даже благодарен ей за это молчание. Мы отправляемся в соседний дом  в гости к старинному моему приятелю Глебу. С Глебом мы дружим со школы. Вместе поступили в политех, вместе закончили. И продолжаем дружить. У нас давно сложившаяся компания.  Чужих мы не любим. И вот сегодня  Геля приведет в нашу компанию своего жениха. От этой мысли мне хочется  пнуть  деревянного гнома  с дурашливой улыбкой на глупой деревянной морде. Мы как раз проходим мимо детской площадки. Каблуки жены стучат по асфальту как-то особенно сердито. Острый подбородок вызывающе вздернут. Волосы цвета моркови взбиты в какой-то нелепой прическе, обильно политы лаком. В сыром, напоенном дождливой свежестью воздухе,  химическая вонь лака особенно слышна. Господи, где же были мои глаза? Бабушка моя любила повторять: "Бачили очі що купували! Тепер їжте хоч повилазьте!"

Я тащусь за женой, чуть приотстав. Геля. Ангелина. От звучания ее имени у меня  сладко замирает сердце.  Я даже не знаю, красива ли она. У нее печальные серые глаза. Прекрасные, как ночные бабочки. Прядь коротких светлых волос все время падает на глаза, и она как-то по-детски смешно встряхивает головой. От этого трогательного  движения у меня теплеет на душе. Мне хочется самому убирать эту непослушную прядку, касаясь шелковистых волос  и  изящного  розового ушка.  В ее присутствии мои губы расползаются  в радостно-тревожной улыбке, но я быстро мрачнею и больше молчу. 

С мужем у Гели что-то не срослось,  он исчез из ее жизни давно. Наши дамы со снисходительным участием озаботились ее судьбой, подыскивая ей жениха. И вот, кажется, нашли. 

В гостиной у Глеба уже полно народа. Наши стародавние друзья. Но почему сегодня меня раздражают их лица?  Я еще не вижу Гели, но знаю, что она здесь. Я чувствую  ее присутствие, как будто радаром улавливаю.  Геля стоит у окна  в ярком, алом платье. Как изысканный экзотический цветок среди полевой шушеры. Пока жена ахает и трется напудренной щекой о другую такую же напудренную щеку, совершая ритуал приветствия, я не отрываю глаз от Гели. И снова мои губы дрожат в улыбке, и я делаю усилие, чтобы подавить свою щенячью радость от того, что она здесь, на расстоянии вытянутой руки. Что я вижу ее. 
А это что еще за крендель рядом? Жених? Слово-то какое дурацкое. К моей  Геле оно не может иметь никакого отношения. Стоп! Как ты подумал? "Моя Геля"? Твоя? Идиот! Она никогда не была твоей. И судя по всему, никогда уже не будет.  А ведь, когда ты, придурок, женился на этом морковном недоразумении, Геля уже была одна. Она была свободна. Почему, ну почему я тогда не замечал ее? Эх, чего теперь душу-то рвать? Настроение портится окончательно. Фальшиво насвистывая и невпопад улыбаясь, я  здороваюсь, с кем-то обнимаюсь, кого-то хлопаю по плечу, но сердцем и мыслями я там, у окна, рядом с ней. С Гелей. 

Глеб, тянет меня к окну и  через секунду я жму руку жениху. Рукопожатие у нового знакомца вялое,  немужское. Подержал ладонь холодной,  влажноватой, как рыбье брюхо, ладошкой и выпустил.  Мерзость! И этакими  влажными ладошками он будет ласкать ее! Такую горячую, такую живую. Невыносимо!
Я рассматриваю будущего мужа Гели с  нарастающим чувством возмущения. Неужели никто не видит, что он ей не пара.  И дело даже не в том, что претендент  не красавец. Я тоже не  Том Круз. Но видно же, что не стОит он ее. Не стОит.  О чем это он? Я сосредоточился на словах жениха.

— Я знаете ли возмущен. Мы с Ангелиночкой рассчитывали культурно провести вечер. Культурное мероприятие, знаете ли.  Билеты, между прочим, по две тыщи штука.
В его голосе звучит нескрываемая гордость: не каждый позволит себе выкинуть четыре тысячи за билеты в театр. Я быстро взглянул на Гелю. Она с бесстрастным лицом смотрит куда-то в сторону, и только по тому, как пальцы нервно теребят кольцо, я догадываюсь, как ей сейчас не по себе.

— Ах, Виктор! Оставь. Ну, кому это интересно? — Геля  прикоснулась к плечу разволновавшегося  спутника, но того уже  не остановить. 

— Ангелиночка, моя позиция гражданина не позволяет мне молчать. Это же форменное безобразие. Куда смотрит департамент культуры? Я обязательно напишу письмо директору департамента. Это просто издевательство над зрителем. Они дерут с трудяшихся бешеные деньги, а сами экономят на декорациях. 

Он упивается своей речью. Его рокочущий голос, исполненный важности, звучит все громче.

-  Представляете на сцене — одни стулья.  И ничего больше! Сорок стульев — я пересчитал! И всего два артиста! А в труппе — 80 человек. Я узнавал. Берут  две тыщи за билет за какие-то сорок подержанных стульев. И на артистах пожадничали, только двоих выпустили. Экономят фонд заработной платы. Это же нонсенс!

Геля встречается со мной взглядом, быстро отводит глаза, но я вижу, я успел увидеть. Ей стыдно. Она стесняется своего спутника.

— Позвольте! — вмешивается улыбающийся Глеб.- Но это же, если я правильно понимаю, Ионеску? Спектакль так и называется "Стулья". Я прав?

Геля молча кивает.

— Так там по замыслу ничего и не должно быть, кроме стульев, голубчик! — Глеб уже откровенно веселится. -  Автор так задумал свою пьесу. И позвольте,  любезный мой, возразить. Как же можно выпустить на сцену 80 артистов, если автор написал пьесу для двух действующих лиц?

Глеб продолжает  резвиться. Но Виктора не так-то просто смутить. 

-  Да бред полный этот ваш  спектакль. Бегают по сцене, размахивают руками, не понятно что говорят, не понятно с кем говорят. Мура! Дерьмо!

Я не выдерживаю:

— Простите, но Ионеску в некотором роде классик. И спектакль  этот ставили ведущие театры мира, великие актеры играли в нем. Это рассказ о горьком  одиночестве двух стариков.  Никому в целом свете не нужных. 

— Ерунда! — с апломбом прервал меня жених.

— Прости, дорогой, я выйду на балкон, мне что-то душно.

Не дожидаясь ответа, Геля  устремляется к балкону. Ее алое платье, как огонек, скользит, мелькает и исчезает за балконной дверью. Я провожаю ее взглядом, у меня пропало всякое желание что-либо объяснять своему собеседнику. Но тот хватает меня за рукав:

— Я понимаю так! Если вы берете по две тыщи за билет, извольте сделать мне красиво. Чтобы девочки в юбочках сплясали, чтобы цветомузыка и  актрисы в блестках. Я в Москве был в Большом театре — так там на сцену живую лошадь выводили. У  артистов костюмы сверкают, все сплошь из парчи. Вот это я понимаю. Выведите мне лошадь! За это и пять тыщ отдать не жалко. А платить две тыщи за подержанные стулья....

Но я уже не слушаю.Развернувшись, я иду к балкону. Краем глаза  вижу, как жена провожает меня недовольным  взглядом, но мне уже все равно.

Геля, облокотившись на перила, задумчиво смотрит вниз, где в лужах на асфальте плавают кленовые листья. Вся моя решимость мгновенно исчезает. Я  становлюсь рядом и молчу, лихорадочно соображая, как начать разговор. 

— Он добрый, — тихо произносит Геля, — только в театре совсем не разбирается. А так он хороший.

Я беру ее холодные пальчики, целую их и шепчу:

— Милая, нежная, славная! Он погубит тебя! Понимаешь? Он же чурбан бесчувственный. Бревно! А ты — ты такая необыкновенная. 

Ее глаза округляются в изумлении. Печальные серые глаза, похожие на прекрасных ночных бабочек.

— Игорь, что с вами?

-"Быть может, Вы моих иллюзий плод,
Тогда зачем Вы снитесь мне ночами?
И образ Ваш в моей душе живет,
Как божество в давно забытом храме,
Где хор уже церковный не поёт?"

Голос мой срывается от волнения, я стискиваю ее пальчики и наслаждаюсь ее близостью, еле уловимым ароматом ее духов. Склонив головку, она внимательно слушает.

"И сладок мне любви самообман,
И радостно душевное волненье,
Как гость желанный из далеких стран,
Приходите в моё Вы сновиденье,
А поутру уходите в туман.
Из  чрева ночи вновь рассвет кровит,
Заря, как рана с рваными краями.
Быть может, между нами нет любви,
Тогда зачем Вы снитесь мне ночами,
И думы занимаете мои?"

— Какие удивительные стихи! Это ваши? — Геля улыбается. И я готов жизнь отдать за эту улыбку, чуть тронувшую ее нежные губы.

— Нет, это стихи моего хорошего приятеля. Очень талантливого поэта.  Я Вас обязательно познакомлю.

— Хорошо! Но давайте вернемся. Нас, наверное, уже ищут. 

— Дайте слово, что вы не выйдете за него замуж, — мрачно говорю я.

Дверь распахивается и на балконе появляется Мила.

— Игорь, что здесь происходит?

За спиной жены маячит надутая физиономия жениха.
Геля осторожно высвобождает пальцы и отступает к перилам. Она обхватывает плечи руками и отрешенно смотрит в сторону.  Мои руки без ее теплых пальчиков сразу оказались без работы, и я засовываю их в карманы, чего моя жена терпеть не может. Она тут же свирипеет, как бык при виде красной тряпки. Лицо покрывается нервными красными пятнами. Она повышает голос, в нем появляются противные истеричные нотки:

-  Я спрашиваю, что ты здесь делаешь с этой?

Я молча смотрю на ее губы с расплывшимся блеском, на ее искаженное злостью лицо. Бог мой, где были мои  глаза, когда я на ней женился? Три года мы вместе, а так и не стали по-настоящему близкими. Ну  ели, ну спали в одной кровати, занимались сексом.  И все. Два совершенно чужих человека. Мы еще более одиноки вдвоем, чем раньше, когда только собирались пожениться. Горькое одиночество, так виртуозно воплощенное Ионеску в образы пустых стульев, заманило нас в ловушку. Бедные старики, уставшие от одиночества, в конце концов выбрасываются из окна. А что ждет нас с Милой?  
Я оглядываюсь на Гелю. Она смотрит на меня понимающе. По крайней мере, мне так кажется. 

— А старики были не так уж и одиноки. Они ведь были друг у друга. Он — у нее, она — у него, — Геля произносит эти слова для меня. Я это понимаю. Какую-то секунду я смотрю с балкона вниз и представляю, как мое искалеченное тело впечатается в асфальт. Секундная блажь. Глупость.

— Мила, ну  что ты кричишь? — я беру жену за руку и веду в комнату. Она неохотно идет за мной. — Что ты шумишь, Мила? Скажи мне, жена, а мы будем друг у друга в семьдесят лет? Или мы тоже будем расставлять в нашей комнате пустые стулья, спасаясь от  одиночества?

Мила молчит. Но что-то мелькнуло в глубине ее глаз, какая-то растерянность.  

Через год мы с Милой разошлись. Тихо. Без скандала. Иногда мы встречаемся, и даже выпиваем по чашечке кофе в ближайшей кафешке. И я радуюсь, что ребенка мы не завели. И кроме собаки делить нам особо нечего. Я пешком возвращаюсь в пустую квартиру, иду бульваром, фонари отражаются в лужах, а в голове звучит почти забытое:

"И образ Ваш в моей душе живет,
Как божество в давно забытом храме,
Где хор уже церковный не поёт?"

Я иду не спеша и думаю о Геле. Она вышла замуж через месяц после той злополучной вечеринки. И любитель живых лошадей на театральной сцене увез ее во Флориду. Надеюсь, в семьдесят лет им не придется расставлять пустые стулья в гостиной своего уютного особняка...








Автор стихотворения "БЫТЬ МОЖЕТ" Владимир Милов.


© Copyright: Нина Роженко, 8 января 2018

Регистрационный номер № 000253136

Поделиться с друзьями:

КЛУБНИЧНИКИ
Предыдущее произведение в разделе:
Лимонник - это ещё и полезно!
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: +1 Голосов: 1
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий