Романы

Я не сдамся! Гл.1 "Кризис веры"

Добавлено: 28 ноября 2017; Автор произведения:Anna Ger 60 просмотров
article249875.jpg

    Глава 1.  Кризис веры
О том, что Бог есть, я знала с самого маленького возраста. Бог — на небе, ангелы — на облаках, Баба-яга — в лесу. Все просто и понятно. О Боге в то время не принято было говорить открыто, да и икон у нас в квартире не было. Если я что-то и могла услышать, то это было в те редкие моменты, когда я «грела уши» около взрослых. К семилетнему возрасту понятие «Бог» сформировалось в какое-то внутреннее знание: есть кто-то всесильный, он сильнее всех, сильнее, чем мама и папа. Знание легло на благодатную почву, раннее детство — это время сказок, а читать меня научили рано.

То, что Бог живет не только на небе, но имеет дома и на Земле, я поняла попозже. В центре нашего города стоял собор с прекрасным старинным органом, и класса с пятого я стала ходить на воскресную мессу. У нас в городе не было ни театра, ни филармонии, и это была единственная возможность послушать живую музыку. Больше всего я любила «Аве Мария»: непередаваемой чистоты голоса, наполненные нежностью и восторгом, плыли с клироса под своды собора, зовя с собой ввысь, а строгие, глубокие звуки органа, сопровождая их, подчеркивали торжество и силу момента. Ничего не понимая в мессе, которая была на латинском языке, я просто ждала музыку, а пока ждала — любовалась убранством собора, преломлением света сквозь мозаику окон, рассматривала величественные колонны, поддерживающие свод. Когда я уже жила в Москве, некоторые мои знакомые жаловались на «трудное» детство — родители таскали их на бесконечные спектакли и выставки, и они так от этого устали, что возненавидели театры и музеи. Странно устроен мир: одни тянутся к прекрасному, но этого нет в наличии, а у других это есть, но им неинтересно…

После рождения сестры, а мне было всего шесть лет, беспечное детство закончилось. Папа часто был в море, и в трудные моменты не было никого, кроме Бога, к кому я могла бы обратиться за защитой и утешением. И поэтому, когда в первый раз общество задало мне вопрос: «Как я отношусь к Богу?» — этим интересовались при приеме в комсомол — я ответила честно: «Я знаю, что Бог есть». Ответ был неверный — в комсомол меня не приняли. Маму вызвали в школу. Вернувшись домой, она провела со мной беседу и попросила: «Не надо говорить в школе то, о чем думаешь на самом деле». Аргументы у мамы были железные: «Ведь отца могут отозвать из рейса и лишить загранпаспорта. Анна, на что мы будем тогда жить?» Что говорить, между правдой и куском хлеба выбор всегда очевиден. Так что тема веры была закрыта и оставалась моим сугубо личным внутренним делом вплоть до десятого класса. 

В этот раз всё было уже серьезней, так как встал вопрос испытания силы веры. Я была не только лучшей ученицей, но и председателем политклуба, которым руководила директор школы. Как-то в один из дней, когда мы готовились к выступлению на республиканском съезде политклубов, она сказала, что хочет со мной очень серьезно поговорить. Она попросила меня еще раз написать заявление с просьбой о вступлении в комсомол. Аргументация была железной: если я этого не сделаю, то не смогу реализовать свой жизненный потенциал, так как не комсомольцев не принимают в институт. Я несколько дней размышляла о своей будущей жизни, о том, какой её вижу. Представляла, как интересна, наверное, студенческая жизнь; каким уважением пользуются в обществе люди с высшим образованием… и поняла, что если меня спросят о Боге, то я не смогу сказать, что его нет.  В те времена атеизм был важен для политического строя страны, а комсомол был неотъемлемой частью государственной машины. В результате я пришла к директору и объяснила, что писать заявление бесполезно. Но она сказала, что решит вопрос таким образом, что мне не будут задавать неудобные вопросы о Боге. В свою очередь я пообещала ей не поднимать эту тему самостоятельно. Вот так, не отказываясь от Бога, я в начале мая стала комсомолкой, а четыре месяца спустя — студенткой математического факультета. 

Мне кажется, что математика — это наука, наиболее приближенная к Богу: у нас там энное количество пространств; параллельные прямые, которые пересекаются в точке, причем только в одной; единица, умноженная на ноль, дает в результате единицу, а не ноль. Скажу больше: если есть особое желание, то можно доказать, что дважды два — не четыре, а пять (без шуток). Наверное, поэтому к нам и не приставали на госэкзамене по научному коммунизму с вопросами о существовании Бога. У этих математиков кто только не водится в бесконечном пространстве Вселенной и цифр!

После университета жизнь стала такой бурной и насыщенной, что скажу вам честно, мне было не до Бога. Потом как-нибудь расскажу, как я вышла замуж, находясь в 1000 километров от ЗАГСа, в котором регистрировался мой брак, причем совершенно официально, с выдачей свидетельства о регистрации и штампом в паспорте. Та еще история… В общем, моя жизнь стремительно начала набирать обороты. Напоминала я тогда горную порожистую реку, которая уверенно пробивает себе русло сквозь каменные преграды. Примерно те же процессы происходили в стране, которую раньше знали как Союз Советских Социалистических Республик. Государство перешло на новые рельсы, встало на новый путь, да так неожиданно, что в пути потеряло и мою родину…

Я родилась в Латвийской республике, плотью и кровью впитав любовь к морю и запаху сосен. Мощь шторма наполняла меня энергией, а сдержанный латышский менталитет усмирял мой эмоциональный разум. Родина для меня — это земля, на которой я родилась, научилась ходить и говорить, росла и взрослела. А теперь это не Родина, а государство, у которого надо получать разрешение на въезд, если захочется вернуться в детство: посидеть на лавочке во дворе дома, где прошли детские годы, где я самозабвенно играла с друзьями в индейцев, носилась с самодельным копьем и отзывалась на имя Белое Перо.

Страна теряла не только свои части, но и нравственные ценности, а вместе с ними, до кучи, и моральные ориентиры. В начале 90-х кто только ни появился: маги, колдуны, экстрасенсы, целители, гадалки в пятом колене… Под шумок начала активизироваться и церковь. Вошли в моду церковные обряды и таинства: теперь всех усопших повально отпевали, молодежь торжественно венчалась, деток крестили, машины и квартиры освящали, каждый второй стал носить нательный крест, каждый третий научился бить поклоны в храме и истово креститься. Больше всего меня поражала мода осенять себя три раза крестным знамением, проходя или проезжая мимо церкви. Через какое-то время я стала за собой замечать, что делаю то же самое. Как-то неприлично не делать! Будто все какие-то правильные, а ты, как отщепенец, выделяешься. Но на периферии моего сознания уже начала складываться картина циничности всего происходящего — её отдельные, еще не структурированные файлы. Дело в том, что тогда я жила в Подмосковье, где один населенный пункт плавно переходит в другой, и все люди не только знают друг друга в лицо, но и в курсе, кто чем занимается. Церковь на всю округу была одна, и заходили мы туда часто. Прихожан было много: кто свечки ставит, кто панихиду заказывает. В то время отпеваний было много… Сейчас эти годы называют «лихие девяностые», и каждый вкладывает в слово «лихие» свой смысл. 

Неоднократно, находясь в церкви, я видела, как батюшка благословлял крепких молодых ребят (обычно двух-трёх — подобные им редко ходили по одному). Качки в кожаных куртках (или малиновых пиджаках) склонялись целовать ручку батюшки, он их осенял крестом. Я смотрела на это со стороны и поражалась цинизму происходящего: «А батюшка что, не понимает, на что он ребят-то благословляет? Ведь все друг друга знают. И что у них в багажничках лежит — знают! И куда они собираются в очередной раз — знают! И что они там делать будут — тоже знают! Подробности мы все узнаем через пару дней на отпевании. Там и увидим, что осталось от тех, к кому ребята ездили… Церковь-то на всю округу одна». Батюшки все благословляли и благословляли, файлы копились и копились, но мне было не до анализа. Я жила в эпицентре «лихих девяностых», и счет шел не на дни, а именно на года — один, два, три...

Многое уже стерлось из памяти, но цепочку событий, которые привели меня к кризису веры, я помню очень четко. У меня распалась семья. Впрочем, даже раньше. Через четыре года после начала семейной жизни у нас с мужем как-то все разладилось, и я приняла решение, хотя и импульсивное, жить раздельно.  Муж, как я сейчас понимаю, хорошо знал мои слабые места и через три недели неожиданно сделал мне (в очередной раз) предложение руки и сердца, предложив обвенчаться. Получается, он знал, насколько серьезно я отношусь к Богу и клятвам в церкви. А я, выходит, не знала, что для него это были клятвы, которые можно легко нарушить. Мы обвенчались, и я второй раз вышла замуж за одного и того же мужчину. Для меня это была серьезная церемония — внутри своего сердца я давала обет быть с этим мужчиной и в горе, и в радости.

А через месяц случились трагические события, после которых муж развёлся со мной буквально за один месяц. Провернул он это дело очень быстро: там позвонил, тут договорился. Ни судов тебе, ни отсрочек — приехала в ЗАГС, подписала бумаги, получила свидетельство о разводе. В феврале обвенчались, а в мае я уже была свободной женщиной.

Вероятно, плохо понимаю я с первого раза, вот и пытаюсь периодически войти в реку дважды. Ничего хорошего из этого, естественно, не получается, и спустя много лет я могу себе только посочувствовать.

Уверенная, что моей любви и преданности хватит на нас двоих, я решила всё вернуть назад… Так о чём мне хочется умолчать? Даже самой себе трудно признаться, что решающим стало довольно приземлённое: «Я вам покажу, кто здесь королева!» Цена вопроса? О! Об этом я точно в тот момент не думала. Речь же шла о любви. Причем здесь королева?

Мы прожили вместе ещё пять лет, а потом расстались уже окончательно, перестав быть теми, кто рядом друг с другом и в горе, и в радости. Только осталось одно «но». Мы забыли, что, обвенчавшись, подключили в свои мирские дела Бога. Мы должны были быть вместе всю жизнь, но не получилось.

Через пару лет я начала собирать по кусочкам своё разбитое сердце, а заодно и представление о новом счастье. И хотя мне было уже целых тридцать пять лет, ничего нового, кроме желания снова выйти замуж, мне в голову не приходило. Вот повстречаю я, думала, того самого прекрасного мужчину, у которого уже будет устроена жизнь, он станет заботиться обо мне, моём сыне и моей маме, а мне останется только родить ему детей, вести хозяйство и быть счастливой. Мне так сильно этого хотелось, что через какое-то время эта прекрасная мечта перестала покидать мои мысли.

…Вот стою я в нежно-розовом кашемировом свитере, поддерживая рукой живот, возле горящего камина, в котором потрескивают дрова. На полу лежит молочного цвета ковер с длинным ворсом, рядом с большущим мягким диваном — овальный журнальный столик, на его зеркальной поверхности стоят два бокала, наполненные красным вином. Мой прекрасный принц, любуясь своей беременной возлюбленной, обнимает и целует меня…

Мне до сих пор непонятно, как я смогла поместить себя в эту молочно-розовую мечту, до сих пор непонятно, но боролась я за неё долго, выложившись по полной. Но  меня очень беспокоило, что по церковным канонам я всё ещё была замужней женщиной. Стремясь исправить это, я невольно начала знакомство с изнанкой веры. Не помню, чтобы в то время использовали слово дуальность, поэтому оставим первый вариант — изнанка.

Начала я с той церкви, где проходил мой обряд венчания. Там я узнала, что развестись можно только в епархии, расположенной в Новодевичьем монастыре.

Именно там я узнала, что у Бога есть цена, и доступна она далеко не всем. Пока я ждала батюшку, чтобы решить свой вопрос, кое-что произошло. Возле церковной лавки, где продавали свечки и подавали записочки, разгорался серьёзный скандал. Голоса становились всё громче и привлекали внимание даже тех прихожан, что пришли на службу. Мне стало интересно, что происходит, и я подошла поближе. Пожилая интеллигентная женщина, плача и прижимая трясущимися руками к груди стопку документов, умоляла матушку назначить отпевание её покойного супруга. А матушка довольно грубо объясняла ей, что отпевание стоит ровно сто пятьдесят рублей, не меньше, и что торговаться она ни с кем не собирается. У бедной вдовы была лишь половина нужной суммы, она слёзно умоляла матушку сжалиться — её покойный супруг всю свою жизнь был прихожанином этой церкви и хотел, чтобы отпевание было именно в ней. Это было его предсмертным желанием. Но матушка не хотела идти на уступки и, чувствуя себя в доме Бога полноправной хозяйкой, сказала, что если семья женщины настолько нищая, то идти ей надо в другую церковь, например, к отцу Николаю, у которого есть богатая жена, поэтому он может проводить отпевания даже бесплатно.

Можете себе представить, насколько меня цапнула по сердцу эта ситуация, что я и сейчас я помню всё случившееся так, как будто это было вчера. А тогда я слушала мольбы, видела слёзы и чувствовала себя крайне неприятно. Я потихонечку  добавила безутешной женщине  недостающую сумму денег, но мне было очень и очень противно от всего происходящего. А остальные прихожане молча ждали, когда закончится разборка, и они смогут заплатить за свои свечки и записочки. Для них эта сцена не была ни возмутительной, ни оскорбительной, может, потому, что они уже давно привыкли к церковному прайсу.

Вот так я узнала, что Бог никому не даёт скидок. Цена есть цена, и Ему не важно, что у тебя случилось горе. Есть деньги — Он утешит и в своих чертогах примет как положено, а нет денег — двери будет держать запертыми. Нищим, сирым и убогим нет там места.

      Будучи человеком неугомонным, в ближайшие же дни я заехала в другую церковь и обратилась к священнику, рассказав ему о случае с вдовой. Я попыталась в разговоре сослаться на Библию, ведь Иисус вообще-то был против торговли в церкви и сам лично изгонял торговцев и менял из Иерусалимского храма. Священник слушал меня нетерпеливо, с укором во взгляде, потом, вздохнув, поведал, что Библию читать простым людям запрещено. Истинно верующие должны молиться, поститься, отдавать в Церковь десятину и заботиться о своих родителях. А всё остальное — от бесов. На этом наш разговор закончился. Я пока еще смутно, но уже начала предполагать, что с Богом что-то не так. Мои периферийные файлы пополнялись новыми данными, но остро вопрос еще не встал. Меня пока интересовал только церковный развод. Я ведь замуж хотела.

Может создаться впечатление, что тогда Бог был для меня чем-то далеким, но это совсем не так. Моя жизнь в то время была так тяжела, что обращалась я к Нему ежедневно. Я выучила молитву «Отче наш», и сложно поверить, но даже по ней у меня были вопросы. Ответы на них я пыталась найти у священника, но безуспешно — была практически послана им далеко и надолго. Меня интересовала строчка: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Я не могла понять, зачем нас вводить в искушение, и чем отличается искушение от лукавого, раз в одно вводят, а от другого избавляют… Бог милостив и милосерден и на все вопросы, в конечном итоге, дал мне ответы. В одном из эзотерических текстов через семнадцать лет я прочитала то, что так меня интересовало. Просьба в молитве звучит так: «Отведи от нас искушение и избавь нас от лукавого». 

В те времена 90-ый псалом был моей соломинкой, за которую я держалась, утопая в океане жестокости и насилия, подобно многим из нас в «лихие девяностые». Иногда были такие моменты, что единственным местом, где можно было укрыться и рассказать Богу о своих бедах, был туалет. Вот сидишь на унитазе, зажав рот ладонями, чтоб никто не видел твоих слёз, локти упираются в коленки, скрюченное тело сотрясается от рыданий, а ты рассказываешь Богу о своих обидчиках, просишь утешения и хоть какого-то совета, как пережить случившееся. Это я веду к тому, что мои собственные внутренние ощущения и общие знания о Боге в моей картине мира еще не конфликтовали, видимо, располагаясь в разных сегментах сознания.

Через пару месяцев, в конце сентября, я добралась до Новодевичьего монастыря. Приехала пораньше и, сидя на лавочке возле церкви, наблюдала за монахинями, которые проходили мимо меня, спеша по своим делам. И глядя на то, как деловито они сновали туда-сюда, я вдруг вспомнила, как сама хотела принять постриг, а мама отговорила меня, избавив от монашьей участи.

После первого развода с моим вторым мужем (с которым я позже венчалась) мне было так тошно, так плохо, что казалось, жизнь больше не имеет никакого смысла, и утешение можно найти только в монастыре. И так, видимо, думала не я одна, потому что многие мои знакомые, молодые девчонки, бросая всё и вся и громко хлопая дверьми, уходили в послушницы, принимали постриг. Тогда это было похоже на героические подвиги жён декабристов.

Мне, видимо, тоже хотелось, чтобы люди восхищались тем, как героически я переношу своё горе, а не считали меня дурой, которую бросил муж через пару месяцев после венчания. И вот с такой идеей фикс я пришла к маме за поддержкой. Странно, но меня совсем не заботило, куда денется мой сын, и кто будет его воспитывать. Переживаний по поводу собственного ребёнка не помню, а вот посиделки на кухнях, обсуждения — кто, куда и когда, что нужно до пострига, что можно после — помню. Христовы невесты — куда уж круче! И вот со всем этим дурдомом в голове я пришла к маме за благословением на уход в монастырь.

А к тому времени я уже имела собственный успешный бизнес. Мама, внимательно меня выслушав, сказала: «Анна, тебе в монастыре делать нечего! С твоими мозгами и опытом тебя направят в бухгалтерию. Будешь там кассу вести и доход увеличивать. Этим ты и здесь можешь заниматься, так еще на танцульки сходишь, с девчонками мартини попьешь». Надо понимать, что мне еще не было и двадцати девяти. В общем, я как представила, что буду заниматься там бизнесом, так весь героизм куда-то испарился, и смысл уходить в монастырь пропал. Большая часть девчонок в течение нескольких лет вернулась домой, повыходила замуж, нарожала детей, так что все встало на свои места. Бывают времена, когда все, одномоментно, сходят с ума, но хорошо, что ненадолго.

 И вот я на приеме у высокого чина в церковной иерархии. Меня поразил внешний вид этого священника. Это сейчас нам привычен маникюр на мужских руках. Мы знаем, что мужчины могут специально ухаживать за своей бородой, кожей лица. Но в то время это еще не было ежедневной нормой, и эта холеность, и лоск резали глаза. И крест на выпирающем животе. Он был большой, золотой и… какой-то неуместный на этом сытом, благополучном теле. Извините, но я часто задумываюсь, как они умудряются соблюдать все посты и молиться по всем канонам, и при этом так выглядеть.

Я присела на стул перед столом, за которым сидел и что-то писал ручкой с золотым пером священнослужитель. Он всем своим видом показывал свою важность, ещё и для того, чтобы проситель ощущал свою ничтожность. Я рассказывала о своём горе, просила о снисхождении. Говорила, что я еще молодая женщина, полная сил, хочу иметь семью и детей — именно поэтому прошу церковного развода. Я осознавала, что с венчанным супругом возобновление семьи невозможно по ряду причин, над которыми я не властна. Причины были очень весомы, и я о них поведала. Некоторое время он слушал меня, вполуха, продолжая что-то писать. Не отрываясь от своей писанины, священник сказал, что церковь дает развод только в случае регистрации нового брака. Так что мне нужно выйти замуж, принести свидетельство из ЗАГСа и паспорт со штампом — тогда я получу церковный развод.

Мало того, что я была глубоко верующим человеком, так я еще была думающим человеком. К тому же, я училась на последнем курсе очень уважаемой в юридических кругах академии. И на лекциях по курсу «Государство и право» профессор нам рассказывал (потом я еще экзамен по этой теме сдавала) о том, что в ранние века церковь была институтом власти со своим сводом законов. И вот по этим церковным православным законам церковь разводила по двум основаниям: прелюбодейство и первородство духовного родства перед кровным. Если мужчина хотел развестись с женой, то он тайно бежал в церковь крестить своего ребенка, становясь его крестным отцом. И это было основанием для развода, так как он становился его духовным отцом и не мог быть отцом в гражданском мире. А при прелюбодействе разводили до трех раз. В четвертый раз мужчина уже не мог венчаться, и его изгоняли из поселения. Жить он должен был на выселках, отсюда и «жить бобылем».

Вот я и начала все это священнику рассказывать. Сначала я поведала о своей Душе, которая не хочет грешить. Ведь сама мысль о другом мужчине, когда я еще венчана, грешна. Батюшка к тому моменту уже отвлекся от бумаг и, крутя в руках свою красивую перьевую ручку, начал мне объяснять: «А не надо думать о плотском! Нечего сразу лезть в койку, нужно усмирять свою плоть! Вот начни встречаться без похоти, распишись, дождись церковного развода, а потом уж и предавайся утехам. И вообще, брак — это не про секс, а про служение». Я с батюшкой в вопросах секса не спорила, но за свою Душу решила побороться. Значит, если в койку — это грех, а если думаешь о мужчине, любишь его, планируешь с ним семью — то это не грех? То есть на уровне желаний и помыслов можно все? Для Бога это не грех?

Он поднял на меня взгляд. Сложно сказать, где было больше ненависти ко мне: в глазах или словах. А сказал он мне дословно: «Может, я слушаю и мне хочется вас переехать трамваем, но это не значит, что я буду это делать» (Вот рассказала вам и задумалась: а почему трамваем? Типа, размазать по рельсам? Как у Булгакова или Толстого? Может, моё имя вызвало у него такие странные ассоциации? И у одного, и у другого писателя есть героиня Анна). Но к тому времени я уже не по первому кругу прошла «огни, воды и медные трубы», так что речь батюшки, подкрепленная ненавистью в очах, меня не испугала. Я продолжила… говорила, как для меня это важно, что это очень серьезное внутреннее решение. Я давала клятву быть с этим мужчиной в горе и радости, и теперь, когда я знаю, что никогда с этим мужчиной больше не буду, меня мучает вопрос: «Имею ли я право на счастье или должна доживать свой век одна? И не могу иметь других детей?» Я много над этим размышляла и решила, что имею право на женское счастье и новую семью. Для меня это был долгий внутренний процесс, и поэтому я и обратилась за церковным разводом.

Странно, пока я проясняла свою позицию по данному вопросу, меня больше всего волновала ручка в руках у батюшки. Через какое-то время нашего разговора я стала переживать, что он её сломает, и мне было жаль такую красивую, цвета асфальта, элегантную ручку. Может, я себя ассоциировала с этой ручкой — мне казалось, что он не перо сломает, а мою тонкую шею сейчас свернет? А может, я трепетно отношусь к ручкам — вместе с калькулятором это мои основные орудия труда. Батюшка, прервав мои канцелярские размышления, грубо рявкнул: «Церковь индульгенциями не торгует. Таковы законы!»  Я не сдавалась: «А как же церковные законы в пятом веке, когда были разводы? Есть такое понятие «церковный развод», и есть его основание — прелюбодеяние. Я на юрфаке это изучала. В архивах полно документов по этому вопросу!»

Когда у сильного и агрессивного оппонента иссякают аргументы — он начинает драться. О своем желании проехаться по мне трамваем батюшка поведал еще в середине беседы, а сейчас он, еле сдерживая себя в рамках приличия, встал, подошел к двери, резко дернул её и, указывая пальцем на выход, сквозь зубы прорычал: «Вон!»

Я шла по монастырской земле мимо вековых деревьев с их мощными искореженными стволами, под ногами шуршали опавшие листья, воздух был пронизан спокойствием и умиротворением, а у меня разрывалось сердце от горя и безысходности. В какой-то момент я больше не могла идти, слезы лились, и я уже не разбирала дороги под ногами. Прислонившись к стволу дерева, я молилась и просила Бога, чтобы он не дал мне в Нём усомниться. Я понимала, что прямо сейчас могу потерять веру, и тогда в целом мире не будет никого, кто меня любит такой, какая я есть. Когда я немного успокоилась, то пошла на старинное кладбище, находящееся там же, села между могил с красивыми надгробиями на скамеечку, слушала колокольный звон и думала: «Что со мной не так? Я какая-то не такая, и что с этим делать — не знаю». Я тогда ещё не вела дневник и уже не помню, как внутренне справилась с этой ситуацией.

В том же году перед Новым годом подруга предложила поехать вместе с ней в женский монастырь. В этом монастыре была церковноприходская школа для детей-сирот — подруга несколько раз привозила туда детскую одежду. В то время я жила очень скромно, лишних денег не было, но была возможность покупать продукты по себестоимости, так как работала я в продуктовой компании. Вот мы и купили вскладчину несколько коробок мяса и фруктов. Подруга хотела помочь мне в решении моей проблемы, тем более, она лично знала настоятельницу монастыря. Сознательно умолчу, в каком монастыре мы были, так как он достаточно известен, и многие о нем знают.

Мы приехали в полдень, повсюду кипела работа, и настоятельница была занята. К нам приставили молодую послушницу, и она провела нас по разным службам. Нам показали, как девушки занимаются вышиванием одежды для праздничных богослужений, как делают свечки, помещения, где пишут иконы. После службы нас пригласили в покои настоятельницы на вечернюю трапезу. Я была буквально ошеломлена тем, что увидела.

Мы зашли в помещение, в котором стоял длинный деревянный стол, за которым могли спокойно уместиться человек двадцать. По бокам были деревянные лавки, а во главе стола — кресло, в котором уже сидела матушка. Мягкий приглушенный свет, красивые иконы на стенах и, вероятнее всего, ковер на полу, так как все звуки были приглушенными. Мы сели рядом с матушкой с одной стороны стола, ожидая, что сейчас подойдут остальные. Это было время строгого предрождественского поста, яства на столе все были постными. Но я и в дурном сне не могла представить такое количество тарелок с разнообразной едой, которые всё ставили и ставили на стол… а к нам так больше никто и не присоединился. Как оказалось, это были только закуски, на смену которым пришли горячие блюда, а затем — десерты к чаю. Такое обилие еды было даже как-то неприлично видеть. Я про себя отметила, что наши несколько коробок с фруктами ничто по сравнению с таким количеством еды на обычной вечерней трапезе настоятельницы монастыря, да ещё в Великий пост.

За трапезой подруга обрисовала мою ситуацию матушке и спросила, можно ли посодействовать, так сказать, подсобить хорошему человеку. Матушка, войдя в мое печальное положение, сказала, что в Троице-Сергиевой Лавре есть старец, сказала, как его зовут, и мне надо к нему съездить. Я должна сказать ему, что я близкий человек матушки и рассказать о своей проблеме. Она сказала, что это не беда, он наложит на меня епитимию, к примеру, сорок дней читать молитву или пару дней провести в монастыре. Я ему пообещаю, что все исполню в точности, и он меня в тот же день разведёт и даст благословение на новый брак. И всё. А сама матушка завтра утром, так как сейчас уже поздно беспокоить старца, позвонит ему и скажет, что от неё приедет молодая женщина, которая оказывает благотворительную помощь монастырю. И ещё она мне сказала, чтобы я незаметно отблагодарила его деньгами. После трапезы мы стали прощаться с настоятельницей, она нас благословила в дорогу и подарила мне две книги о жизни святых людей.

Домой я вернулась уже поздно вечером, и, хоть я сильно устала от пережитых эмоций, заснуть не смогла и до утра читала одну из подаренных книг. Утром, а это был понедельник, и мне нужно было собираться на работу, в состоянии полного опустошения я сидела на кухне, пила кофе и курила. Я понимала, что это конец. На самом высоком уровне, в самых почитаемых монастырях, где, кажется, каждый кирпичик наполнен энергией божественной любви, Бог имеет цену и связи. Он ничем не отличается от криминальных структур, государственных учреждений или институтов власти. Ты не нужна там со своим трепетным сердцем, духовным поиском, ищущая утешения души! Ты получишь все, что хочешь, вопрос только в наличии связей и количестве денег в твоем кармане. Ты можешь убивать, воровать, прелюбодействовать, врать — тебе все простится, только надо знать, к кому и от кого подойти. Значит, нет никакого смысла стараться, рвать жилы, из последних сил сохранять честь и достоинство в этом мире, больше похожем на Ад. Все равно, как бы ни старался — ты грешен! Всегда! Каждый день! Твои чистые помыслы — ничто по сравнению с утренней молитвой, которую ты не отстоял на коленях. Но есть лазейка в чертоги Бога. Только как ей воспользоваться, если ты хочешь жить по правде, в соответствии с внутренним пониманием достоинства? В общем, бегаешь ты с пистолетом или честно трудишься, конец один — Ад и черти с вилами.

У меня такое было один раз в жизни, этого не было ни до, ни после. Одномоментно закончился воздух в легких, и замерли клетки мозга. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Было ощущение, что останавливается сердце, и я сейчас просто умру. Это было состояние вневременья. Мне казалось, что прошли долгие часы, пока мое тело сползало со стула и каталось по полу. Это было состояние вселенского тотального горя. Потом я смогла заплакать. У меня хватило сил доползти до стены и забиться в угол. Я свернулась, как сворачивается ребенок в утробе матери, и горько плакала, пока не выплакала все слёзы. А потом встала, пошла в комнату, взяла чистую тетрадь и ручку, вернулась на кухню, села за стол и написала: «Я отказываюсь от Бога, который живёт в Церкви. Мой Бог другой. Он меня любит. Он меня понимает. Я его дочь, а не раба. Так как у моего Бога нет дома, я отдаю ему свое сердце.  Богу, который живёт в церкви, все равно, что я хочу жить по справедливости. Ему все равно, что я хочу жить честно, хочу относиться к людям так, как хочу, чтобы они относились ко мне. Я отказываюсь от Бога, который живет в домах, в которых благословляют молодых мужчин, собирающихся на «стрелки», где будут убивать таких, как я. И не сосчитать, сколько раз благословили в доме Бога на убийство тех, кого я знала, с кем дружила, кого любила или ненавидела. Платите деньги — и простится вам. Я отказываюсь от Бога, которого можно купить за деньги. И, Господи, прости меня за эти слова и помыслы». 

Вот с того дня Бог живет в моем сердце. Я — искра Божия. Он смотрит на мир моими глазами, он познает мир и свои творения через меня. И, значит, я несу ответственность, что через меня видит Бог, что через меня делает Бог, какими словами через меня говорит Бог. Он всегда рядом. Он вместе со мной плачет и смеется, огорчается, когда не получилось, и радуется успехам. И так странно сейчас видеть, как люди дерутся за право уничтожать парки, закапывать миллионы в землю, чтобы построить ещё один дом, в котором будут жить посредники и за тебя разговаривать с Богом. Почему мы не хотим разговаривать с ним напрямую, сами? Почему мы думаем, что священник лучше объяснит Богу, как Он нужен тебе именно сейчас? Ведь это право нам дано от рождения, право обратиться лично и услышать ответ. Мы всё отдали куда-то туда: одни за нас молятся, другие принимают за нас решения; одни управляют нашей свободой, другие говорят, как нам жить. Мы все время отдаем в чужие руки свое бесценное право управлять нашими судьбами. И, в конечном итоге, отвергаем Бога, потому что отвергаем Его в своем сердце. Нам все время нужны посредники, и мы платим деньги, потому что нам кажется, что другие это сделают лучше, чем мы сами. 

Я расскажу вам притчу, которую рассказываю человеку, которого хочу поддержать в тот момент, когда ему кажется, что Бог от него отвернулся, так как он наделал очень много ошибок. Я и себе её часто рассказываю.

В детском саду идет концерт. Детки младшей группы стоят в два ряда. Во втором ряду малыши стоят на лавочке, чтоб родители хорошо видели своих чад. И вот заиграла музыка, родители восхищенно, с любовью, смотрят на своих детей. Те начинают петь. Они еще маленькие: кто-то забыл слова, кто-то не совладал с голосом и уже кричит, а не поёт. У кого-то из носа течет сопелька, а кто-то обмочил штанишки. Но, несмотря на это, все дети стараются и поют свою песенку своей самой красивой маме, самому лучшему папе. Самое главное — спеть песенку. Вот так и мы! Поем свою песню жизни Богу, он сидит там и смотрит на нас. Он видит наши мокрые штанишки и сопельки, но это совсем не важно. Он смотрит на нас через своё любящее сердце, и для него самое главное, что мы очень, очень стараемся. И мы для него, каждый из нас — особенный и горячо любимый.

Вот так и я, разговаривая с Богом в трудную для меня минуту, говорю ему: «Господи, я опять опростоволосилась, и у меня не получилось. Но, Господи, я ведь так старалась! Да, у меня уже мокрые штанишки, да, и сопелька течет из носа, но я ведь не убегаю, я ведь не сдаюсь, я продолжаю петь для тебя свою песенку. У меня ведь уже лучше получается?»


© Copyright: Anna Ger, 28 ноября 2017

Регистрационный номер № 000249875

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Аляска-3 Главы II и III
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: +1 Голосов: 1
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий