Эссе и статьи

«НЕ ГУБИТЬ ПРИШЛИ МЫ В МИРЕ, А ЛЮБИТЬ И ВЕРИТЬ!» К 125-летию Сергея Есенина. Статья 1. О ТВОРЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ ПОЭТА.

Добавлено: 13 октября 2020; Автор произведения:Лина Яковлева 167 просмотров


     Вряд ли кто-то нынче не слышал имя Сергея Есенина – талантливейшего поэта с трагической судьбой.
    Поэзия Есенина пережила разные эпохи восприятия. В 20-е – 30-е годы ХХ века официальные советские круги возлагали на Есенина вину за «эпидемию самоубийств», охватившую «советскую молодёжь», обвиняли поэта в дурном влиянии  на юношество – в силу якобы пьянства и «хулиганских выходок» Есенина. После опубликованной большевистским партийным работником Н. И. Бухариным в центральном партийном органе – газете «Правда» – статьи «Злые заметки», утверждавшей, что Есенин «представляет самые отрицательные черты русской деревни», и призывавшей дать по «классово чуждой» «есенинщине» «хорошенький залп», вокруг имени поэта развернулась широкая кампания травли. Как справедливо отмечает Википедия, в результате длительное время книги поэта не издавались. Даже партийный журналист и издатель Александр Воронский, попытавшийся вступить в дискуссию с Бухариным и «защитить память» Есенина, был снят с поста редактора журнала «Красная новь». Однако все эти меры не предотвратили  признания Есенина народом. На стихи Есенина повсеместно складывались песни, его сборники распространялись переписанными от руки. Тематика, образность, песенность есенинской лирики говорили сами за себя, и талант поэта нашёл дорогу к сердцам соотечественников.
     По сей день имя его – в одном ряду с именами великих поэтов и писателей земли русской…
     Проще всего осудить идеологические метания и «раздрызганность чувств» поэта, находящую выражение в его лирике. Труднее осознать глубину переживаний человека, душа и идеалы которого подверглись тяжёлому испытанию в эпоху революционной «переделки мира». Слово из песни не выбросишь. Написанное поэтом не сделаешь не существовавшим. О Есенине пишут, в основном обращая внимание на светлые, жизнеутверждающие или патриотические мотивы его поэзии. Но понять трагедию, пережитую поэтом, невозможно, не попытавшись вникнуть в его творчество разных лет.
     Давайте попробуем проследить поэтическую эволюцию Есенина. Может быть, мы сможем приблизиться к нему и понять, что так мучило поэта и заставляло выплёскивать в стихах бурные эмоции… А вместе с тем и удивимся поразительной, ярко индивидуальной и самобытно-оригинальной в плане образности его поэтике. 
     О Есенине написано громадное количество статей и книг. Их легко найти в библиотеках и Интернете. Мы сознательно практически не будем касаться мнений критиков и толкователей есенинских текстов. Это может сделать каждый самостоятельно. Прочитаем сами тексты…
     Следует сделать одну важную оговорку. Говоря о поэтических текстах, правильнее было бы толковать не о создателе этих произведений, а об их лирическом герое. Так я и попытаюсь делать, ведь мы преследуем не цели создания документального биографического очерка, а цели анализа «идейно-тематического содержания» поэзии Есенина разных периодов его творчества… Поэтому выражения «поэт» и «лирический герой» выступят здесь синонимами в разговоре о текстах (тем более, что лирический герой поэзии Есенина – именно поэт по своему роду занятий и миропониманию), а имя Есенина будет фигурировать в рассказе о действительных событиях в его жизни.
     Общеизвестны даты рождения и смерти Есенина: он родился 3 октября 1895 г. и умер 28 декабря 1925 г.
    Есенин вспоминал, что стал сочинять стихи с 9 лет, но соз­нательно работать над ними стал с 16 лет, когда окончил церковно-приходскую[1] учительскую школу.
     О начале своего творческого пути он рассказал в автобиографии: "18-и лет я был удивлен, разослав свои стихи по редакциям, что их не печатают, и неожиданно гря­нул в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй Городецкий[2]. <…> Городецкий меня свел с Клюевым[3], о котором я раньше не слыхал ни слова" (2, с. 176). Это случилось в марте 1915 г.
     В следующем году Есенина призва­ли на военную службу и вышел первый его сборник – «Радуница».
   Название сборника происходит от названия дня поминовения усопших на Фоминой неделе. В этот день, как известно, ходят на кладбище поминать и уго­щать усопших и живых, призывают радоваться пресветлому празднику. Корни праздника уходят в древность, связываются с веро­ваниями в могущество предков, могущество земли, бессмертие душ и весеннее обновление. Характерно, что в первой же есенинской поэтической книжке высказались осознание единства поэта со сво­ей землей, с родиной и народом и радость от чувства сопричаст­ности всему живому:
Чую радуницу божью –      
Не напрасно я живу,            
Поклоняюсь придорожью, 
Припадаю на траву.            
Голубиный дух от бога,      
Словно огненный язык,
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.
Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В богородицын покров.
     Крестьянская культура наложила особый отпечаток на художе­ственный мир поэзии Есенина, и позже он с грустью назвал себя "последним поэтом деревни". Художественный мир его поэзии пред­ставляет словно бы слепок с мира русской деревенской природы. Природа в ранней лирике Есенина – предмет изображения. Но связь этой лирики с крестьянской культурой не только в этом.
     Кресть­янская жизнь всегда протекала на лоне природы, в природных ци­клах; крестьянин зависел от природных явлений, от смены времен года. Он привыкал ощущать себя частицей огромного природного космоса, осознавал особую родственность с ним. Отсюда – бытую­щие в фольклоре сравнения этапов человеческой жизни с времена­ми года, со стадиями развития растительного организма (дерева, цветка и пр.), отсюда восприятие каждой детали мироздания в качестве его равноправного участника.
     То же характерно и для поэзии Есенина.
   Основой его образной системы является метафора "древо – жизнь". Стадии развития человека и общества ассоциируются у него со стадиями роста, расцвета, созревания, увядания растения: дере­ва, куста, цветка, злака, сада и пр.: "Ах, увял головы моей куст… ", "Облетает моя голова, / Куст волос золотистый вянет...", "Скоро мне без листвы холодеть...", "Скоро белое дерево сронит / Головы моей желтый лист", "Все мы – яблони и вишни / Голубого са­да, Все мы – гроздья винограда / Золотого лета...". Так будет на протяжении всего его творческого пути.
    Главными мотивами ранней лирики Есенина являются мотивы поклонения матери-природе, мотивы утверждения и художественно-­поэтического выражения "узловой завязи" природы и человека. Ав­тор и герой "Радуницы" живет в единстве со всем живым на земле, не желая лучшей доли. В "Радунице" утверждается идея поклоне­ния природе и жизни.
     Философская основа ранней лирики Есенина – приятие жизни как данности.
     В тот период творчества поэту была совершенно чужда идея революционной перестройки мира. Не­льзя сказать, конечно, что в его лирике совсем отсутствовали социальные мотивы. Есенин видел "черную, потом пропахшую выть", "край ты мой заброшенный, край ты мой пустырь...", покосившиеся избы, ды­ры в крышах, слышал грустные песни, печальный перезвон колоколов. Но это рождало в сердце поэта не революционный протест, а тихую грусть, потому что воспринималось в качестве вечного ат­рибута русской крестьянской жизни. Главенствовало эстетическое чувство. Если поэт на что-то и сетовал, то лишь на то, что человеческая жизнь коротка и за ее время нельзя достичь полной гармонии. Но это не мешало ему принимать жизнь как подарок, с благодарностью и восхищением.
     Пытаясь определить основу есенинского мироощущения этой поры, критика говорит о пантеизме Есенина.[4] Есенин одушевляет природу, воспринимает ее как нечто одухотворенное и совершен­ное, и это сглаживает в его сознании остроту социальных проти­воречий. Его герои – калики, богомольцы, а лирический герой – "странник убогий", "захожий богомолец" ("Пойду в скуфье смирен­ным иноком..."). Все они тонко чувствуют эстетическую красоту, стремятся приобщиться к ней путем растворения в вечном и пре­красном мире природы, подобно песчинке или травинке. Господст­вуют мотивы странничества, смирения и благостного созерцания.
     Говорят литературоведы и критики и о патриархальности отраженного Есениным уклада русской жизни. Здесь следует учитывать формирующее поэта влия­ние всё той же крестьянской культуры. Владислав Ходасевич справедливо замечал: "В основе ранней есенинской поэзии лежит любовь к ро­дной земле. Именно к родной крестьянской земле, а не к России с ее городами, заводами, фабриками, с университетами и театра­ми, с политической и общественной жизнью. Для него роди­на – своя деревня да те поля и леса, в которых она затерялась. В лучшем случае – ряд таких деревень: избяная Русь, родная сто­ронушка, не страна: единство социальное и бытовое, а не госу­дарственное и даже не географическое"(3,124-125).
     Есенин поэ­тизировал лишь то, что воспринимал как изначально родное, как атрибут родины, а для крестьянского поэта с этим связывались природа родных окрестностей, крестьянские мифологические и ко­смогонические воззрения, патриархальный уклад жизни. И поэтому в ранней поэзии Есенина присутствует не только идея единения человека с природой, но и идея единения человека со всем миро­зданием, включая творца этого мироздания. В его художественном мире в согласии друг с другом и со всем природным космосом оби­тают боги и люди. Есенин объяснял: "Я рос, дыша атмосферой на­родной поэзии", "бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи. Очень рано узнал я стих о Миколе. Потом я и сам захотел по-своему изобразить Миколу. Еще больше значения имел дед, ко­торый сам знал множество духовных стихов наизусть и хорошо раз­бирался в них" (4,267). Когда впоследствии Есенину указывали на символистские влияния в его поэзии, он говорил: "Я этот "символизм" еще в школе мальчишкой постиг. И знаешь откуда? Из Биб­лии. Школу я кончал церковно-приходскую, и нас там этой Библи­ей, как кашей, кормили. И какая прекрасная книжища, если ее глазами поэта прочесть! Мне понравилось, что там все так гро­мадно и ни на что другое в жизни не похоже. Было мне лет 12 – и я все думал: вот бы стать пророком и говорить такие слова, чтобы было и страшно, и непонятно, и за душу брало. Я из Исайи целые страницы наизусть знал. Вот откуда мой "символизм"! Он у меня своим горбом нажит" (4,441). Отсюда в поэзии Есенина от­голоски религиозно-патриархальных представлений, определяющие своеобразие картин его художественного мира. Но следует учиты­вать, что поэта привлекала не столько религиозная идея духовных книг и стихов, сколько их поэтичность, красота и размах вымысла. Он пытался сам говорить ”такие слова, чтобы было и страшно, в непонятно, и за душу брало”, и прав В. Ходасевич, ут­верждая, что "говорить о христианстве Есенина было бы рискова­нно”, что "у него христианство – не содержание, а форма, и упо­требление христианской терминологии приближается к литератур­ному приёму" (3, 125). Действительно, "христианство" Есенина – не совсем христианство, здесь много от языческих верований, от своеобразной народной (не церковной) религиозности, от специ­фических космогонических патриархально-крестьянских представ­лений, а еще больше от глубоко человечной и поэтической сущно­сти самого Есенина, веровавшего в добро и красоту. И поэтому в ранней лирике Есенина боги (Иисус, Дева Мария) и святые (Ми­кола, Илья и др.) трогательно пекутся о людях, Господь наказы­вает Миколе "защитить там в черных бедах скорбью вытерзанный люд", Микола-чудотворец посылает труженикам-крестьянам урожай:
Ходит странник по трактирам, 
Говорит, завидя сход:             
"Я пришел, к вам братья, с миром –       
Исцелить печаль забот.
Ваши души к подорожью
Тянет с посохом сума.
Собирайте милость божью
Спелой рожью в закрома".
Господствует гармония небес и земли, и символом их тесной свя­зи предстает божий храм: "Загораются, как зори, в синем небе купола». Люди в их душевной щедрости уподобляются этим забот­ливым богам и святым:
Шел господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом, в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку.
 
Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: "Вишь, какой убогой, –
Знать, от голода качается, болезный".
 
Подошел господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик, протягивая руку:
"На, пожуй… маленько крепче будешь".
 
   Создавая обобщенно-символический крестьянский характер, Есенин подчеркивает в своих персонажах участливость и кротость. В жи­зни и в людях ему видится прочная нравственная основа.
     Конкретных социальных образов-персонажей в ранней есенин­ской лирике нет. Это мир вымышленный, условный, идеальный.
     Опоэтизированы здесь приметы русского крестьянского укла­да, быта: петух, плетень, крестьянская изба, теленок, крынка с молоком, коврижка хлеба и т.д.
     Подчеркивая изначальную глубокую самобытность и националь­ный характер лирики Есенина, Е. Евтушенко справедливо восхищал­ся его умением сохранить собственную творческую индивидуаль­ность: "Многие поэтические современники Есенина писали под влиянием Бодлера, Верхарна, Уитмена, а иногда Ницше и даже Пшибышевского. В символистах чувствовалось влияние импрессионистской живописи, в футуристах – раннего кубизма. А Есенин начал писать так, как будто всего этого не было, а были только березы, пес­ни под тальянку на околицах да иконы в красных углах изб" (5).
     Лаконизм, фольклорный характер сравнений, многокрасочность цветовой палитры роднили его лирику с устной народной поэзией.
     Произведения Есенина 1917-1918 г.г. содержат уже соверше­нно иную поэтическую концепцию мира.
     В Петербурге Есенин близко сошелся с Николаем Клюевым, а через Клюева – с литературной группой "Скифы"[5] и их идеологом Разумником Васильевичем Ивановым-Разумником. Не без влияния "Скифов" Есенин пришел к идее переделки мира по­средством грандиозного крестьянского восстания.
     В 1917-1818 г.г. выходят 3 есенинские поэтические сборни­ка: первый – "Голубень", состоящий из трех циклов стихов; второй – "Преображение", включающий три поэмы ("Преображение" (посвящается Иванову-Разумнику), "Пришествие" (посвящается Андрею Белому), "Инония"); и третий – "Сельский часослов", включающий четыре маленьких поэмы ("Отчарь", "Иордан­ская голубица", "Товарищ", "Певущий зов").
     Эти произведения вы­дают в Есенине романтика и отражают его идейную эволюцию от за­щиты и пропаганды революционных идей до отказа от кровавой пе­ределки мира вообще.
     Поначалу поэтом владеет революционный пафос. В сти­хах слышится революционный призыв:
«О Русь, взмахни крылами, /Поставь иную крепь!»
 ("Голубень"),
«Да здравствует революция /На земле и на небесах!»
("Небесный барабанщик").
     Но отметим сразу, что есенинская революционность совер­шенно своеобразного толка, даже по сравнению со "скифской" революционностью. Есенин как будто бы наконец удовлетворяет свое давнее желание "говорить такие слова, чтобы было и страш­но, и непонятно, и за душу брало". "Страшных" слов говорится много, более того, Есенин, не боясь богохульства, уже напрямик объявляет себя – автора и героя поэм – пророком:
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, –
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
("Инония").
Он создает собственное Евангелие, так как:
Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело
Выплевываю изо рта.
     Но и содержание, и форма здесь требуют глубины проникновения в самоощущение поэта, в строй его мыслей и чувств. Нельзя за­бывать, что это Евангелие – поэтическое, и следует учитывать, что причина есенинского "богоборчества" кроется не столько в отказе от восприятия Христа в качестве носителя высших идеа­лов и заповедей, сколько в отказе от восприятия насилия – рас­пятия того же Христа – в качестве основы для достижения всеобщего счастья:
Не хочу восприять спасения
Через муки его и крест:
Я иное постиг учение
Прободающих вечность звезд.
Я иное узрел пришествие –
Где не пляшет над правдой смерть.
Не хочу я небес без лестницы,
Не хочу, чтобы падал снег...
     И здесь сказывается идеализм поэта, далекого от политики. Есе­нинские метафоры выдают в нем гуманиста и мечтателя. Отсюда все его "страшные" слова, его богоборчество и богохульство, от­сюда шокирующая "р-революционность":
Ныне ж бури воловьим голосом
Я кричу, сняв с Христа штаны:
Мойте руки свои и волосы
Из лоханки второй луны.
Говорю вам: вы все погибнете,
Всех задушит вас веры мох.
По-иному над нашей выгибью
Вспух незримой коровой бог.
И напрасно в пещеры селятся
Те, кому ненавистен рев.
Все равно – он иным отелится
Солнцем в наш русский кров.
      Самая революционная поэма этой поры есенинского творчества – "Небесный барабанщик" (1918). Здесь заявлена решимость лирического героя идти революционным путем до конца, готовность действовать и штыком, и "камнями в затылок" и даже сорвать солнце на "зла­той барабан":
Души бросаем бомбами.
Сеем пурговый свист.
Что нам слюна иконная
В наши ворота и высь?
     Здесь лирический герой отождествляет себя с революционерами, а противни­ков революции – со зверьем:
Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.
     Но в последних строчках – отгадка такого эпатирующего поведе­ния: если революционеры – это те, кто ведет "к новому берегу" (берегу без страдания и зла) мир, кто проповедует новое учение (учение о такой жизни, где "не пляшет над правдой смерть"), то как же и воспринимать их противников, как не нелюдей? Отсюда и агрессивность лирического героя к "белому стаду горилл". Ведь ему, так же, как и Блоку, кажется, что апостолов новой веры направля­ет незримый Христос:
Мы идем, а там, за чащей,
Сквозь белесость и туман
Наш небесный барабанщик
Лупит в солнце-барабан.
     Поэтому сердце лирического героя – это "свечка за обедней /Пасхе массы и коммун".
   Обратим внимание: Есенина перестала удовлетворять деревенская действитель­ность и даже природа в ее неизменной красоте. В изображении поэта она теперь скудна и уныла ("За темной прядью перелесиц", "В том краю, где желтая крапива...", "Я снова здесь, в семье родной..., "О красном вечере задумалась дорога"...). Русь те­перь в его стихах – не только "малиновое поле / И синь, упавшая в реку", а в первую очередь – символический "край дождей и непогоды". Поэт жа­ждет обновления и верит в то, что завтра будет лучше, чем се­годня:
…Верю: завтра рано
Чуть забрезжит свет,
Новый под туманом
Вспыхнет Назарет…
…Опять дорогой верстовою,
Наперекор твоей беде,
Бреду и чую яровое
По голубеющей воде.
("Голубень").
     Центральная тема революционных есенинских поэтических книг – те­ма будущего. Здесь создан образ прекрасной страны будущего, от­ражающий мечты поэта о крестьянском рае. Страна именуется Инонией (иной), Луговым Иорданом, Новым Назаретом. В ней царят мир и свободный труд, нет голода, нищеты, тюрем, каторг, ссы­лок, расстрелов, есть достаток у крестьян и согласие между людьми. Он поет хвалу новому миру: "Осанна в вышних!". Одно из стихотворений (маленьких поэм) сборника "Голубень" так и назы­вается: "Октоих".[6]
     Тема будущего сливается с темой ожидания "чудесного гос­тя” – по сути, второго пришествия Господня, теперь уже на Русь, а не на палестинскую землю. Мотивы ожидания и встречи – важ­нейшие в есенинской поэзии этой поры. Они снова выдают истин­ную, гуманистическую, сущность натуры поэта, которого отталки­вает путь преобразования через чьи-то "муки и крест", хоть он и декларирует свою революционность. Поэта больше устроило бы чудо: пришествие Господне и посредством этого преображение Руси к лучшему. Мотивы пришествия и преображения тоже реализо­ваны в художественной ткани произведений этой поры. Возникает многоступенчатая параллель: Господь – "чудесный гость" – буду­щее – солнце – утро и т.д. Любая из ее составляющих может пред­ставлять метафорический образ дарителя лучшей, счастливой доли родному краю.
Разбуди меня завтра рано,
О моя терпеливая мать!
Я пойду за дорожным курганом
Дорогого гостя встречать.
Воспою я тебя и гостя,
Нашу печь, петуха и кров...
И на песни мои прольется
Молоко твоих рыжих коров.
     Сначала все части многосоставной параллели, выстраивающей этот метафорический образ, соотносятся лирическим героем с революцией, ко­торая тоже представляется поэту мгновенным актом переделки мира, после чего сразу воцарится рай. Подобные представления и настроения были присущи не одному Есенину, они отразились, например, и в поэмах Маяковского, и в прозе Андрея Платонова (стоит вспомнить только его роман "Чевенгур", например). Здесь истоки заблуждений Есенина и будущего краха его иллюзий, когда наивный и азарт­ный романтик убедится в отличии реальной социальной революции от бескровного сказочного чуда, увидит, что в процессе револю­ции используются настоящие, а не словесно-поэтические (вроде его метафорических гипербол из "Небесного барабанщика") штыки и "камни в затылок" и что и "белое стадо горилл", и красные "мы” могут зайти слишком далеко в стремлении истребить ненавистную сторону (о том же писал в 1919 году Евгений Замятин в "сказке для взрослых" "Арапы"). Правда, подозрения такого рода были у Есенина еще в "Голубени" (1918):
Только знаю: будет
Страшный вопль и крик,
Отрекутся люди
Славить новый лик.
Очевидно, людская природа была хорошо известна Есенину...
     В "Пришествии" мотивы сомнения и тревоги усиливаются:
Господи, я верую!..
Но введи в свой рай
Дождевыми стрелами
Мой пронзенный край.
За горой нехоженной,
В синеве долин,
Снова мне, о боже мой,
Предстает твой сын.
По тебе молюся я
Из мужичьих мест;
Из прозревшей Руссии
Он несет свои крест.
Но пред тайной острова
Безначальных слов
Нет за ним апостолов,
Нет учеников.
     Поэт догадывается, что тайна переделки мира не может быть лег­ко разгадана, поэтому он именует ее "тайной острова безначаль­ных слов". Для него самого несомненно, что преобразования долж­ны совершаться в русле библейских заповедей. Но он видит, что в реальной действительности всё обстоит по-другому. Поэтому-то Иисус покидает революционную Россию, поэтому "нет за ним апос­толов, нет учеников", а есть совсем другое:
Воззри же на нивы,
На сжатый овес, –
Под снежною ивой
Упал твой Христос!
Опять его вои[7]
Стегают плетьми
И бьют головою
О выступы тьмы.
С образом Христа ассоциируется закон праведности бытия, попран­ный людьми.
О други, где вы?
Уж близок срок.
Темно ты, чрево,
И крест высок.

Но долог срок до встречи,
А гибель так близка!
     Лирический герой чувствует, что встреча счастливого будущего откладывается на неизвестный срок. Он перестает отождествлять революцию с об­разом чудесного дарителя-преобразователя. Образы революции и "чудесного гостя" расходятся из двойственно-тождественного в разные: долгожданный "чудесный гость" гибнет в пути, а револю­ция оборачивается гостем "скверным", от встречи которого отка­зывается прозревший лирический герой:
Черт бы взял тебя, скверный гость!
Наша песня с тобой не сживется.
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце.
Теперь он уже отделяет себя от революционеров и от праздных наблюдателей трагедии родины:
Хорошо им стоять и смотреть,
Красить рты в жестяных поцелуях, –
Только мне, как псаломщику, петь
Над родимой страной аллилуйя…
("Сорокоуст"[8] (1921) ).
Однако еще в ”маленькой поэме” "Певущий зов” (1918) была выска­зана программа поэта – лирического героя:
Люди, братья мои люди,
Где вы? Отзовитесь!
Ты не нужен мне, бесстрашный,
Кровожадный витязь.
Не хочу твоей победы,
Дани мне не надо!
Все мы – яблони и вишни
Голубого сада.
Все мы – гроздья винограда
Золотого лета,
До кончины всем нам хватит
И тепла, и света!
Кто-то мудрый, несказанный,
Все себе подобя,
Всех живущих греет песней,
Мертвых – сном во гробе.
Кто-то учит нас и просит
Постигать и мерить.
Не губить пришли мы в мире,
А любить и верить!
     В этом и состоит суть идейной эволюции, пройденной лирическим героем и его автором за годы революционно-классовых битв. В дальнейшем он будет только утверждаться на этих позициях...
     Показательна и художественная эволюция Есенина. Наблюдая за поэтическим строем его стихов, ощущаешь, насколько интенси­вной была его "литературная учеба" в эти годы.
     В 1916-1917 г.г. приверженца "Скифов" в Есенине выдавало содержание образности. Здесь была представлена апология крестьянской патриархальной Руси: у родины — "коровьи глаза", ее олицетворяют луга и пашни,"нивы златые", отчий дом отождествляется с золотой поветью[9], солнце сравнивается со снопом овсяным, луна – с хлебной ковригой, не­беса – обиталище Бога и Девы Марии – могут отождествляться с самим Господом, а через идею Бога – с крестьянским богом-коровой, и поэтому становится возможной фраза: "О боже, боже, эта глубь – твой голубой живот"; корова телится, но если она – бог, то появляются строки:
Холмы поют о чуде,
Про рай звенит песок,
О верю, верю, будет
Телиться твой восток!
В моря овса и гречи
Он кинет нам телка...
Крестьянский бог-корова дарит приплод-телка, от Господа-бога крестьянин всегда ждет самого ценного для себя дара – урожая, поэтому в результате сложного ряда метафор у Есенина появляет­ся такая поэтическая картина:
Плещет рдяный мак заката
На озерное стекло.
И невольно в море хлеба
Рвется образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка,
а представлено здесь хлебное поле в красном отблеске заката.
Звезды Есенин сравнивал с ласточками, солнце – с колесом, гром – с ржанием лошадей (буря "ржет"). Обобщенный метафори­ческий образ родины – "голубень" (голубые дали, голубиное сер­дце).
     В целом есенинская поэтика этой поры сопоставима с поэ­тикой Н. Клюева (вспомним клюевские "Избяные песни") и других крестьянс­ких поэтов, но отличается большей степенью сложности метафори­ческого образа и неожиданностью сравнений.
   Тем не менее, неко­торые поэтические приемы, и в первую очередь метафорическая гипербола, роднят есенинскую поэзию этих лет с поэзией В.Маяко­вского.
     Можно явственно видеть, как Есенин осваивал новую для себя по­этику, "пробовал" себя в разных художественных формах и искал то, что полнее и глубже могло бы выразить его творческую инди­видуальность.
     Осознание необратимости социальных перемен убедило Есени­на, что его "крестьянский" стиль не передает уже истинной сущ­ности происходящих событий, что о новом писать надо по-другому. В разговоре с Петром Орешиным он скажет: "Я от Клюева ухожу. Вот лысый черт! Революция, а он – "избяные песни"…"(4, 161).  
     После разрыва со "Скифами" поиски художественной формы приводят Есенина в стан имажинистов[10], куда его привлекает тео­рия образотворчества.
     1919-1924 г.г. проходят у Есенина под знаком имажинизма. Пролетарский поэт Владимир Кириллов вспоминал: "Есенин с видом моло­дого пророка горячо и вдохновенно доказывал мне незыблемость и вечность теоретических основ имажинизма: – Ты понимаешь, ка­кая великая вещь и-мажи-низм! Слова стерлись, как старые моне­ты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мертвые слова, заключая их в яркие поэтические образы" (4, 232).
     Есенинские произведения имажинистской поры – это поэтиче­ские сборники "Трерядница" (1920), "Исповедь хулигана" 1921) и др. Наиболее показательны цикл "Кобыльи корабли” ("Трерядни­ца”) и поэма "Пугачев" (l921). После поездки за границу – в Европу и в Америку – Есенин создает также драматическую поэму "Страна негодяев" (1923-1923), эпическую поэму "Песнь о вели­ком походе" (1924) и лирическую "Поэму о 36" (1924). Влияние имажинизма ощущается еще и в "Москве кабацкой", но в плане по­этики – уже гораздо меньше.
     Сергей Городецкий замечал: "В имажинизме <...> была для Есенина еще одна сторона, не менее важная: бытовая. Клеймом глупости клеймят себя все, кто видит здесь только кафе, разгул и озор­ство. Быт имажинизма нужен был Есенину больше, чем желтая коф­та молодому Маяковскому. Это был выход из его пастушества, из мужичка, из поддевки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Здесь была своеобразная уайльдовщина" (6, 47).
     В стихах Есенина имажинистского периода обращает на себя внимание не только яркость метафорического образа, но и харак­тер его лирической наполненности. Здесь прорывается трагичес­кий пафос. События гражданской войны и классовой борьбы в де­ревне потрясли Есенина, с глаз спал романтический флер. Размах революционного разрушения, ожесточение человеческого общества вызвали у поэта предчувствие непоправимой катастрофы, а, поскольку основой поэтической образности Есенина всегда было пред­ставление о кровной, неразрывной связи человека со всем живым миром природы, то в новых стихах и поэмах это предчувствие вы­лилось в картины конца мира. Поэтому тучи стали ассоциироваться у него с "рваными животами кобыл”, с "черными парусами" (крыльями) воронов, да и сам ворон прилетел сюда из народной песни, символизируя предчувствие гибели (вспомним: "Ты не вейся, черный ворон..."). Цвет зари стал ассоциироваться с цветом крови. Сама Русь, прежде олицетворенная в образе хлебного "малинового поля" или напоминавшая ухоженный крестьянский двор ("поветь"), те­перь предстала в образе разоренной горницы, по которой гуляет ветер:
Нет, не рожь! Скачет по полю стужа,
Окна выбиты, настежь двери…
И в полном соответствии не только с имажинистским принципом эпатажа, но и с настроением самого поэта, родилось новое, шоки­рующее сравнение солнца:
Даже солнце мерзнет, как лужа,
Которую напрудил мерин.
Лирический герой не узнает любимой земли, ее облик теперь страшен:
...Кто это? Русь моя, кто ты? Кто?
У него вырывается вопль:
О, кого же, кого же петь
В этом бешеном зареве трупов?
Он видит апокалиптические картины, нарождение сатаны вместо ожидаемого прежде "чудесного гостя”, и заключает:
Видно, в смех над самим собой
Пел я песнь о чудесной гостье…
Он осознает крах иллюзий, и следует падение с небес на землю, сопровожденное горькой самоиронией:
Если хочешь, поэт, жениться,
Так женись на овце в хлеву.
Причащайся соломой и шерстью,
Тепли песней словесный воск.
Злой октябрь осыпает перстни
С коричневых рук берез.
Метафора "древо – жизнь" варьируется по-новому:
Не просунет когтей лазурь
 Из пургового кашля-смрада;
Облетает под ржанье бурь
Черепов златохвойный сад.
Слышите ль? Слышите ль звонкий стук?
Это грабли зари по пущам.
Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.
Плывите, плывите в высь!
Лейте с радуги крик вороний!
Скоро белое дерево сронит
Головы моей желтый лист
       ("Кобыльи корабли").
Поэту кажется, что, губя друг друга, люди подтачивают саму основу бытия, жизни вообще; губят Бога, природу, весь свет. Он отказывается от союза с ними, ощущая их предателями природы и жизни, он отвергает жестокий, корыстный, эгоистичный мир лю­дей и отдает свое сердце миру живой природы, миру "братьев наших меньших":
Сестры-суки и братья-кобели,
Я, как вы, у людей в загоне…
Никуда не пойду с людьми,
Лучше вместе издохнуть с вами,
Чем с любимой поднять земли
В сумасшедшего ближнего камень
("Кобыльи корабли").
В его стихах прочно укореняется мотив преждевременной, катастрофической смерти. Над родимой стороной звучит "аллилуйя": ее отпевают, хоронят.
Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок, 
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.
Оттого-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой
("Сорокоуст").
     Душевный кризис совпадает с творческим кризисом. Одновре­менно Есенин защищается от нападок рапповских[11] критиков, почуя­вших антисоветчину, и отстаивает право художника на творческий поиск и свободу его от официальной идеологии. Он пишет статью "Россияне": "Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем", – называя напостовцев[12] литературными "революционными фельдфебелями", развившими и укрепившими "в литературе пришибеевские нравы" (5). Другу-имажинисту Александру Кусикову он признается в письме: "Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это снисходительное отношение власть имущих и еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу. Теперь, когда от революции ос­тались только хрен да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать. Я пе­рестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно: что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому. В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь" (5).
      Есенин приходит к заключению о необходимости свободы ху­дожника и от рамок литературной школы: "Сейчас я отрицаю вся­кие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определенной какой-нибудь школы. Это его сковывает по рукам и ногам. Толь­ко свободный художник может принести свободное слово" (2, 186).
    В 1925 г. свое направление поисков он обозначит: "В смысле фо­рмального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину".
   Безусловно, имажинизм повлиял на Есенина. Изменился хара­ктер есенинской образности. Есенинский поэтический образ стал усложненным, порой эпатирующим. Изменилось соотношение красок в цветовой палитре. За красками у Есенина всегда была закреп­лена определенная семантика: синий и голубой – цвет неба и воды, любимый; алый – цвет чистой страсти; розовый символизиру­ет юность и чистоту ("Словно я весенней гулкой ранью / Проска­кал на розовом коне..."); красный соотносится с чувством пода­вленности и тревоги; черный – душевного одиночества и горя; бе­лый соединяется с мыслью о смерти: "Снежная равнина, белая луна. / Саваном покрыта наша сторона. / И березы в белом плачут по лесам. / Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?". В ранней лири­ке преобладали синий, голубой, розовый, алый, зеленый, малино­вый. В имажинистский период – другие. Есенин вовлекся в борь­бу группировок, написал собственный эстетический трактат "Клю­чи Марии"[13] (1918-1919), где попытался обосновать свои выводы о том, что истоки поэзии и лучшие средства образности скрыты в народ­ном творчестве и древнерусской литературе.
     Разногласия Есенина с имажинистами вылились в разрыв с ними. Есе­нин не признавал абсурда. Идея родины упорядочивала и наполня­ла смыслом его имажинистские образы. Он утверждал сам: "Моя ли­рика жива одной большой любовью – любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве" – и другу советовал в полемическом запале: "Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! <...> Ищи родину!.. Найдешь – пан! Не найдешь – все псу под хвост пойдет! Нет поэта без родины!" (4, 520). Споря с имажинистами, Есенин пытался доказать, что поэт должен прикипеть к чему-то сердцем, что он должен иметь какие-то святыни и не может быть циником и фокусником, тянущим изо рта цветную ленту образов, не выражающих ничего, кроме их ори­гинальности. Между тем, "официальный" патриотизм Есенин отвер­гал. В беседе с Иваном Розановым он вспоминал, что, когда началась 1-я мировая война, у него были неприятности из-за того, что он не писал патриотических стихов на тему "гром победы, раздавай­ся"; "но поэт может писать только о том, с чем он органически связан", а "воинствующий патриотизм", которому тогда поддались многие, был ему "органически совершенно чужд" (4, 268).
     Поздняя лирика Есенина отличается целым рядом особенностей идейного и художественного плана. Социальный опыт принес ему прозрение и отрезвление, избавление от романтических пред­ставлений юности.                                        
     Поздняя лирика Есенина больше не характеризуется пантеистичностью мировосприятия. Более нет в ней Бога ни в природе, ни в людях. Нет в людях и прочной нравственной основы. Мир "Москвы кабацкой" – страшный мир затягивающей пучины, где царит по­рок и душевные мучения, где нет чистых, искренних чувств, дру­жбы и любви, где вместо любимой и нежной подруги – кабацкая проститутка, а вместо друзей – пьяный сброд ("Снова пьют здесь, дерутся и плачут..."). Лирический герой в этом мире задыхается и страдает. Усиливаются мотивы тоски, одиночества, гибельных пре­дчувствий, прощания с жизнью. Показательно заключительное сти­хотворение сборника "Москва кабацкая": "Не жалею, не зову, не плачу, / Все пройдет, как с белых яблонь дым...". Даже довольно оптимистичный и бодрый по настроению сборник "Страна Советская" завершается стихотворением "Метель", где образ метели связан с мотивом душевной тоски, одиночества, обреченности; здесь скво­зит и горькая самоирония:
Глаза смежаются,
И как я их прищурю,
То вижу въявь
Из сказочной поры:
Кот лапой мне
Показывает дулю,
А мать – как ведьма
С киевской горы.
Не знаю, болен я
Или не болен,
Но только мысли
Бродят невпопад,
В ушах могильный
Стук лопат
С рыданьем дальних
Колоколен.
Себя усопшего
В гробу я вижу
Под аллилуйные
Стенания дьячка.
Я веки мертвому себе
Спускаю ниже,
Кладя на них
Два медных пятачка.
На эти деньги,
С мертвых глаз,
Могильщику теплее станет,
Меня зарыв,
Он тот же час
Себя сивухой остаканит.
И скажет громко:
"Вот чудак!
Он в жизни
Буйствовал немало...
Но одолеть не мог никак
Пяти страниц
Из "Капитала".
     Образ метели и связанные с ним чувства повторяются в других стихах этого периода – в "Ответе" на "Письмо матери", ("Страна Советская"), в стихотворениях "Плачет метель, как цыганская скрипка...", "Ах, метель такая, просто черт возьми..." ("Стихи последних лет") и др.
 
Родимая! Ну как заснуть в метель?
В трубе так жалобно
И так протяжно стонет.
Захочешь лечь,
Но видишь не постель,
А узкий гроб
И – что тебя хоронят.
Как будто тысяча
Гнусавейших дьячков,
Поет она плакидой –
Сволочь-вьюга!
И снег ложится
Вроде пятачков,
И нет за гробом
Ни жены, ни друга!
 
     Более нет в поэзии Есенина сказочности и фантастичности, исключая описание поэтом своих галлюцинаций. ("Черный человек"); нет ни языческой, ни религиозной символики. Зато созданы за­рисовки реальной послереволюционной действительности, отраже­но социальное расслоение деревни, появились конкретно-исторические образы, характеры крестьян и представителей иных соци­альных слоев (поэма "Анна Снегина”). Образ родины теперь двоится: с одной стороны, это прежняя любимая Русь с ее природой, с дру­гой – "шестая часть земли", в которой, кроме Рязанщины, есть еще Москва, Баку, Грузия, Кавказ и т.д. – "Коммуной вздыбленная Русь", индустриальная, большевистская страна, руководимая "командой Ленина”, его соратниками, которые после смерти вождя "еще суровей и угрюмей" "творят его дела". В этот не близкий се­рдцу поэта облик вписывается и советская деревня, которую лирический герой не узнает и отказывается понимать и воспевать: в ней "сестры-ком­сомолки” читают Маркса, "с горы идет крестьянский комсомол, / И под гармонику наяривая рьяно, / Поют агитки Бедного Демьяна, / Веселым криком оглашая дол". Но о Марксе и Энгельсе Есенин имел свое мнение ("Ни при какой погоде/  Я этих книг, конечно, не читал"), о Ленине тоже ("Конечно, мне и Ленин не икона..."), а сравнивая себя и Демьяна Бедного, его лирический герой высказался еще определенней: "Я вам не кенар! / Я поэт! / И не чета каким-то там Демьянам"… То, что деревня приняла новую идеологию и сама встала на путь своего уничтожения, потрясло есенинского лирического героя: "Ах, милый край! Не тот ты стал, / Не тот"… Александр Воронский рассказывал: после поездки в родную деревню "Есенин некоторое время ходил притихший и как будто потерявший что-то в родимых краях: – Все новое и непохо­жее… Все очень странно". Эта потрясенность и сознание своей чу­ждости высказались и в стихотворении "Русь Советская":
Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Поэт осознает необратимость перемен, но воспевать новую Русь не желает:
Приемлю все.
Как есть все принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю.
Но только лиры милой не отдам.
я не отдам ее в чужие руки…
Ведь "поэт может писать лишь о том, с чем он органически связан"…
      Поздней лирике Есенина присущи образ лирического героя и принцип исповедальности. Многие стихи прямо написаны "от я". Его лирика теряет теперь и лозунговость 1917-1918 годов, и описательность присущую ранним стихам, она просто выражает мысли, чувства, состояния поэта.
   Для есенинского лирическо­го героя конфликт между мечтой и жестокой действительностью оказался неразрешимым, и строй мыслей и чувств поздней лирики Есенина противоречив: то побеждает жизнелюбие и вера в будущее, то – отчужденность и предчувствие кончины.
     Особняком в поздней лирике Есенина стоит цикл "Персидские мотивы", созданный в 1925 году.
  В Персии Есенин не был. В цикле переданы впечатления от кавказской природы и тамошней дружеской атмосферы, которой он был окружен по приезде в Баку. Партработник Петр Чагин создал, по рекомендации Сергея Кирова, Есенину "Персию в Баку", а за границу скандального поэта больше не пустили.
    Есенин жил «в сказочных условиях», имел возможность творить, не думая ни о куске хлеба, ни о тяжких своих проблемах. Он убе­жал в радость творчества от суровой российской действительнос­ти и от собственных дум. Результатом стал сказочный образ "го­лубой и веселой страны", где царит мир, покой, любовь, счастье, куда можно спрятаться от терзающей душу реальности. Но можно за­метить, что дума о России и здесь не оставляет поэта: "Там, на севере, девушка тоже…". Собственно, от реальной Персии в сти­хах Есенина – лишь географические названия: Шираз, Багдад, Бо­сфор, Тегеран, Хороссан – да имена: Шаганэ, Лала, – упоминаются восточные поэты: Саади, Хайям, Гассан, Фирдоуси (у Есенина – Фирдуси). Иногда Есенин пытается осваивать характерную строфику и рифмику восточной поэзии. Этим и исчерпывается восточный колорит. Это стихи о подлинной любви, которой не важно, где и когда она зародилась и какой национальности любимая.
     По сравнению с атмосферой и образами "Москвы кабацкой", здесь все иначе. Возвращена чистота чувств и сила страсти. Люби­мая – вновь нежная и чистая подруга, чья любовь — счастье и спасение. Чисто отношение к ней лирического героя, который до­рожит своей любовью и благодарен подруге за счастье. Она для него – "милая" ("Руки милой – пара лебедей"), в ее глазах – "голубой огонь” (вспомним значение этого цвета в есенинской палитре и его любовь к нему), ее голос – "голос пери нежный и красивый", ее глаза – "задумчиво простые".  Любовь поэта к ней – "красивое страданье". К ней обращается лирический герой:
Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою веселую страну.
Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал.
     В "Персидских мотивах" Есенин выступил зрелым поэтом, спо­собным на мастерскую игру словом и ритмом, размером и рифмой. Он не только обнаружил свое знакомство с особой строфикой и ритмикой восточной поэзии и скопировал привлекшие его образцы, он продемонстрировал совершенно свободное владение поэтически­ми средствами, зачастую превращая стихосложение (а значит, и стиховосприятие) в увлекательную игру. Яркий пример – стихотво­рение "Шаганэ", которое имеет кольцевую композицию каждой из 5 строф и всего стихотворения в целом…

     Мы прошли вслед за есенинским лирическим героем по его тревожным дорогам впечатлений, размышлений и сомнений. Теперь, издали, из наших дней, «становится все очевиднее, что Есенин в годы революции, находясь в постоянных, тревожных разду­мьях о будущем "полевой" Руси, о том, "куда несет нас рок собы­тий?", был предельно обеспокоен завтрашним днем всего челове­чества. Ему, как когда-то Льву Толстому из Ясной Поляны, из своего "знаменитого села" Константиново открывался и прогляды­вался до самых дальних далей весь современный окружающий его мир, в вечном борении человеческих страстей, непримиримости до­бра и зла, света и тьмы, богатства и нищеты, – мир, охваченный революционной октябрьской бурей» (7, 16)...
А его страстный зов – «Люди, братья мои люди! / Где вы? Отзовитесь! / … / Все мы – яблони и вишни / Голубого сада. / Все мы – гроздья винограда / Золотого лета, / До кончины всем нам хватит / И тепла, и света! / Кто-то мудрый, несказанный, / Все себе подобя, / Всех живущих греет песней, / Мертвых – сном во гробе. / Кто-то учит нас и просит / Постигать и мерить. / Не губить пришли мы в мире, / А любить и верить!», – выстраданный в собственных метаниях и раздумьях, – представляется и ныне чрезвычайно актуальным…
 
Цитированная литература.
  1. Все стихотворения С.Есенина цитируются по изданию: Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 3 томах. – М.: Правда, 1970.
  2. Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 3 томах. – Том 3. Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 3 томах. – М.: Правда, 1970. М.: Правда, 1970.
  3.  Ходасевич В. Некрополь. – М., 1991
  4. Жизнь Есенина. Сборник. /Составитель – Кошечкин С. – М., 1988
  5. ЛГ-Досье. – 1995, № 10.
  6. Городецкий С. Жизнь неукротимая. – М.: Современник, 1984
  7. Прокушев Ю. Тысяча бессмертных строк // Есенин С. Анна Снегина. – М., 1981
Примечания:
[1] Церковно-прихо́дские школы (ЦПШ) — в России начальные школы при церковных приходах. Находились в ведении духовного ведомства, то есть Святейшего правительствующего синода. В одноклассных ЦПШ изучали Закон Божий, церковное пение, письмо, арифметику, чтение. В двухклассных школах, кроме этого, изучалась история.
[2] Серге́й Митрофа́нович Городе́цкий (5 (17) января 1884 – 7 июня 1967) — русский поэт, переводчик и педагог.  В 1900-е годы учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета одновременно с Александром Блоком (не окончил) и с этого времени увлёкся поэзией. В 1905 посещал «башню» Вячеслава Иванова. В 19061907 годах опубликовал книги стихов «Ярь», «Перун», «Дикая воля» — это были символистские произведения с фольклорным уклоном. В 1910-е годы Городецкий разошёлся с символистами и в 1912 году стал одним из организаторов Цеха поэтов (совместно с поэтом Николаем Гумилёвым). В 1915 году протежировал так называемым «новым крестьянским поэтам» (Сергей ЕсенинСергей КлычковНиколай КлюевАлександр Ширяевец).
[3] Никола́й Алексе́евич Клю́ев (10 (22) октября 1884 – октябрь 1937 (расстрелян в Томске)) — русский поэт, представитель новокрестьянского направления в русской поэзии XX века, автор сборников «Сосен перезвон», «Избяные песни», поэмы «Плач о Есенине» и др. произведений.
[4] Пантеизм – философское учение, отождествляющее бога с природой; в отличие от идеализма, не считает бога творцом природы.
[5] Группа писателей, принявшая участие в сборнике, к которой после октября 1917 г. примыкали также А. А. Блок и А. П. Чапыгин. Сборник «Скифы» — литературный сборник, два выпуска которого были опубликованы в 1917—1918 годах в Петрограде. Выпущены издательством «Революционный социализм». Авторы, принявшие участие в сборниках, разделяли идеологию так называемого «скифства». Они рассматривали революцию 1917 г. в России как мессианское антибуржуазное русское народное движение. Их увлекали поиски нового всеобщего духовного (неохристианского) единения в противовес буржуазному обывательству. Иванов-Разумник предвкушал, что именно русская революция перевернет весь мир. Он считал, что Россия − это молодой, полный сил народ, «скифы», который будет диктовать свои законы одряхлевшему Западу.
[6] "Октоих" – книга церковного пения на 8 голосов (лат.).
[7] Вои – воины (др.-рус.)
[8] "Сорокоуст" – поминальная молитва в сороковины после похорон.
[9] Поветь — помещение под навесом на крестьянском дворе.
[10] Имажини́зм (от лат. imago — образ) — литературное направление в русской поэзии XX века, представители которого заявляли, что цель творчества состоит в создании образа. Основное выразительное средство имажинистов — метафора, часто метафорические цепи, сопоставляющие различные элементы двух образов — прямого и переносного. Для творческой практики имажинистов характерен эпатажанархические мотивы. Точкой отсчёта в истории имажинизма считается 1918 год, когда в Москве был основан «Орден имажинистов». Создателями «Ордена» стали приехавший из Пензы Анатолий Мариенгоф, бывший футурист Вадим Шершеневич и входивший ранее в группу новокрестьянских поэтов Сергей Есенин. Черты характерного метафорического стиля содержались и в более раннем творчестве Шершеневича и Есенина, а Мариенгоф организовал литературную группу имажинистов ещё в родном городе. Имажинистскую «Декларацию», опубликованную 30 января 1919 года в воронежском журнале «Сирена» (а 10 февраля также в газете «Советская страна», в редколлегию которой входил Есенин), кроме них подписали поэт Рюрик Ивнев и художники Борис Эрдман и Георгий Якулов. Имажинизм фактически распался в 1925 году: в 1922 году эмигрировал Александр Кусиков, в 1924 году о роспуске «Ордена» объявили Сергей Есенин и Иван Грузинов, другие имажинисты вынужденно отошли от поэзии, обратившись к прозе, драматургии, кинематографу, во многом ради заработка. Имажинизм подвергся критике в советской печати. Есенина нашли мертвым в гостинице «Англетер», Николай Эрдман был репрессирован. Деятельность «Ордена воинствующих имажинистов» прекратилась в 1926 году, а летом 1927 года было объявлено о ликвидации «Ордена имажинистов». Взаимоотношения и акции имажинистов были затем подробно описаны в воспоминаниях Мариенгофа, Шершеневича, Ройзмана.
[11]Росси́йская ассоциа́ция пролета́рских писа́телей (РАПП) — литературное объединение в СССР, образованное в 1925 году на 1-й Всесоюзной конференции пролетарских писателей. Генеральным секретарём РАПП был Леопольд Авербах, а главными активистами и идеологами – писатели Д. А. ФурмановЮ. Н. ЛибединскийВ. М. КиршонА. А. ФадеевВ. П. Ставский, а также критик В. В. Ермилов. Кстати, вопреки названию, большинство руководителей РАПП имело непролетарское происхождение. В РАПП состояло более 4 тысяч членов. После образования ВОАПП (Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей) в 1928 году РАПП заняла в нём ведущие позиции. К 1930 г. все остальные литературные группировки были практически разгромлены, и РАПП усилила директивный тон. РАПП вместе с ВОАПП, также как и ряд других писательских организаций, была расформирована постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 г., вводившим единую организацию, Союз писателей СССР. Впрочем, многие руководители РАПП (А. А. Фадеев, В. П. Ставский) заняли высокие посты в новом СП; однако многие другие были в конце 1930-х гг. обвинены в троцкистской деятельности, репрессированы и даже расстреляны (как Л. Л. Авербах и В. П. Киршон). Большинство членов РАПП вошли в Союз писателей.
[12] Идеология РАПП выражалась в журнале «На литературном посту» (1925—1932), отсюда – название руководства группы: напостовцы.
[13] Под именем «Мария» подразумевается душа.


© Copyright: Лина Яковлева, 13 октября 2020

Регистрационный номер № 000287797

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (9)
Добавить комментарий
Евгений Кедров # 16 октября 2020 в 12:20 0
Убили Сергея Есенина комиссары картавые, так как он их гнусов, пришедших залить все кровью, изобличал как детей Сатаны в своих стихах. Вечная память Поэту!
Евгений Кедров # 16 октября 2020 в 12:40 0
Мартин Лютер той же идеологии был, называя картавых детьми Сатаны, А Лев Николаевич Толстой называл христианство грубо сделанной еврейской сектой.
Евгений Кедров # 16 октября 2020 в 12:57 0
Через долгий путь жизненный я пришел к пониманию этого. Я верю в святых ангелов небесных, Бога нашего Всевышнего, Дух Святой Небесный. Пришлые скандинавские князья навязали нам славянам чужеродную религию, огнем и мечем убивая наших единоверцев родноверов-огнепоклонников, волхвов, которые от земли родной. В старину о тех родноверах, кто принял христианскую чужеродную религию, говорили, что он крест на себе поставил, то есть, отказался от рода своего, предав его, став конченым пропащим человеком.
Лина Яковлева # 16 октября 2020 в 16:23 0
Спасибо за визит и за отклик, Евгений, как и за то, что делитесь своими взглядами и мыслями. Я понимаю Ваши сожаления о забытом родноверии. Безусловно, духовная крестьянская культура во многом основывалась на славянской мифологии и космогонии. К сожалению, среди утраченного или полузабытого у нас сейчас не только эта мифология, но и сам пласт крестьянской культуры как таковой... Но Вы не учитываете того, что данная статья не является биографическим очерком, не ставит целью обсуждение версий гибели поэта и не предполагает разбора или осуждения какой-либо религии. Такие вопросы выходят за рамки моих задач, как и полемика по ним. Мне представлялось важным привлечь внимание к общечеловеческому аспекту есенинских раздумий. Описывая личностную и поэтическую эволюцию Есенина, мне хотелось обратить внимание на убеждения, к которым привёл его жизненный опыт (важнейшее есенинское убеждение отражено цитированием есенинских же строк в начале заголовка этой статьи), а также на его поэтическое мастерство, очень важное для каждого из нас, пишущих, рифмующих, берущих уроки у замечательного поэта...
Всего Вам доброго!
Евгений Кедров # 17 октября 2020 в 06:23 0
Лина, я позволил себе изложить мысли о религии потому, как в Вашей статье поданы есенинские строки о его отношении к христианству. На последок, скажу, что все мы празднуем великие праздники: Масленицу и День Ивана Купала, идущие к родноверским славянским истокам солнцепоклонства, а многие не отдают себе в том отчета, ведь в День Купала славяне ходят по кругу вокруг костра, символизирующего Солнце, а на Масленицу, как Вы знаете, по итогу палят Крест, накрытый саваном, завуалированный под "бабу". Всего Вам доброго, Лина!
Лина Яковлева # 17 октября 2020 в 06:39 0
Да, Евгений, к сожалению, не все знают историю культуры и не все интересуются ею... Остаётся надеяться на людскую любознательность, стремление к самообразованию и размышлениям. Все эти качества были присущи и Есенину... Рада, что Вы цените его поэзию. Добра Вам и удач!
Евгений Кедров # 17 октября 2020 в 07:11 0
Спасибо, Лина! Мои любимые великие поэты, близкие мне по духу, которые оказали существенное влияние на мое творчество: Тарас Шевченко, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Николай Некрасов, Афанасий Фет, Сергей Есенин. В их поэзии я напитался с юных лет тем, что мне дорого. Всех Вам благ!
Лина Яковлева # 17 октября 2020 в 07:44 0
Замечательный список, Евгений! Спасибо за диалог!
joke osenlit3
Евгений Кедров # 17 октября 2020 в 08:00 0
30-f4fbefca591737f625bbb6a2c0f0eca5
Добавить комментарий RSS-лента RSS-лента комментариев