Эссе и статьи

«НЕ ГУБИТЬ ПРИШЛИ МЫ В МИРЕ, А ЛЮБИТЬ И ВЕРИТЬ!» К 125-летию Сергея Есенина. Статья 2. О ДВУХ ПОЭМАХ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА («ПУГАЧЕВ» и «АННА СНЕГИНА»)

Добавлено: 14 октября 2020; Автор произведения:Лина Яковлева 89 просмотров


     Как известно, поэму «Пугачев» Есенин создал в пору своего увлечения имажинизмом[1] (см. статью 1).
  Надо сразу сказать, что успеха среди собратьев по литературной группе она не имела. Имажинисты раскритиковали поэму – главным образом, за то, что она имела цельный смысл, являясь художественным выражением мысли автора, отражала его миропонимание, его картину мира, его философию жизни и крестьянства как социального слоя. Как раз цельной картины мира и тем более какой-либо философской системы, с точки зрения имажинистов, текст и не должен был иметь ни в коем случае. Имажинисты отрицали саму идею смысловой наполненности текста и тем более идею концептуальности. Их концепцией текстов, если можно допустить такое парадоксальное по отношению к ним выражение, было единственное соображение: текст должен представлять собой набор ярких словесных образов без всякой связи между ними и без объединяющей смысловой нагрузки. Они декларировали самоценность отдельных образов. Недаром стихотворение идеолога имажинизма Вадима Шершеневича называлось «Каталог образов»:
 
Занозу тела из города вытащил. В упор.
Из-за скинутой с глаз дачи,
Развалился ломберный кругозор,
По-бабьему ноги дорог раскорячив.
 
Сзади: золотые канарейки церквей,
Наотмашь зернистые трели субботы.
Надо мною: пустынь голобрюхая, в ней
Жавороночья булькота.
 
Все поля крупным почерком плуг
Исписал в хлебопашном блуде.
На горизонте солнечный вьюк
Качается на бугра одногорбом верблюде.
 
Как редкие шахматы к концу игры,
Телеграфные столбы застыли...
Ноги, привыкшие к асфальту жары,
Энергично кидаю по пыли.
 
Как сбежавший от няни детеныш – мой глаз
Жрет простор и зеленую карамель почек,
И сам я забываю, что живу крестясь
На электрический счетчик.
(http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=4679)
 
Кстати сказать, даже в этом декларативном «каталоге образов» его автор не смог добиться абсолютного отсутствия общего, объединяющего все строки и строфы смысла. Анализируя созданный Шершеневичем текст, можно обнаружить не только смысловые связи между стихами и строфами, между отдельными образами, но даже образ лирического героя и некоторые признаки если уж не событийного сюжета, то, по крайней мере, определенной последовательности в плане изложения авторских впечатлений и наблюдений, характерной для лирического сюжета – сюжета по мысли автора. Пусть не мысль автора, но цельный образ-наблюдение, образ-впечатление в этом стихотворении присутствует, и этот образ отражает мир как неупорядоченное, лишенное эстетизма явление, воспринимаемое больным сознанием… Так что имажинисты боролись со смыслом, не замечая того факта, что смысл проникал в их творения помимо их воли и сознательного желания, а просто по причине наличия смысловой связи между объектами их восприятия, существующими вне их сознания, и по причине самого факта восприятия этих объединенных «жизненным» смыслом объектов человеческим сознанием, вольно или невольно связующим всё воспринимаемое в единую картину реальности.
     Поэма "Пугачев", конечно же, не была «каталогом образов», а отразила взгляды Есенина на идею революции, на крестьянство и его психологию, на истинные и ложные ценности в жизни.
     О за­мысле поэмы рассказывал Иван Розанов:
     «Однажды Есенин сказал мне:
      – Сейчас я заканчиваю трагедию в стихах. Будет называться "Пугачев".  <…>
       – А как вы относитесь к пушкинской "Капитанской дочке" и к его "Истории"?  
      <…>
       – У Пушкина сочинена любовная интрига и не всегда хорошо прилажена к исторической части. У меня же совсем не будет лю­бовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без нее об­ходиться Гоголь.
        И потом, немного помолчав, прибавил:
        – В моей трагедии вообще нет ни одной бабы. Они тут сов­сем не нужны: пугачевщина не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около 15 мужских (не считая толпы) и ни одной женской. Не знаю, бывали ли когда такие трагедии. <...> Я несколько лет изу­чал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень многое прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениаль­ным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми кру­пными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало. Еще есть одна особенность в моей трагедии. Кроме Пугачева, никто почти в трагедии не повторяется: в каждой сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает основную роль Пугачева» (54, 264-265).
      Розановский рассказ свидетельствует о критичности есенинского подхода к документальной и художественной прозе Пушкина о Пугачеве и пугачевском восстании. Есенин убеждён, что подход Пушкина к этой теме – подход дворянина, и предлагает трактовку событий пугачевского восстания и самой фигуры Пугачева с точки зрения крестьянского поэта. Дело здесь, конечно, не в противостоянии классовых подходов и оценок, а в убеждённости Есенина, что ему из новой, революционной, эпохи и из гущи участников восстания против самодержавно-крепостнического строя видно шире, дальше и в целом больше, чем могло быть видно Пушкину. Оставим дискуссионность этого есенинского убеждения в стороне, и обратимся к самой его поэме. Для нас было важным констатировать факт наличия у Есенина цельного замысла, объединенного общей мыслью – идеей создания образа неординарной личности и показа сути пугачевского восстания так, как она открылась самому Есенину.
     Пугачев представлен в поэме пришлым, чужим крестьянам по духу человеком. Спасаясь от врагов, он приходит в Яицкий горо­док с тайной мыслью поднять народный бунт: "Неужель в народе нет суровой хватки / Вытащить из сапогов ножи / И всадить их в барские лопатки?". О себе он говорит: "Слушай, ведь я из простого рода / И сердцем такой же степной дикарь! / Я умею, на cyтки и версты не трогаясь, / Слушать бег ветра и твари шаг, / Отто­го что в груди у меня, как в берлоге, / Ворочается зверенышем теплым душа" /, <...> "Долгие, долгие, тяжкие года / Я учил се­бя разуму зверя… / Знаешь? Люди ведь все со звериной душой, / – Тот медведь, тот лиса, та волчица, / А жизнь — это лес большой, / Где заря красным всадником мчится. / Нужно крепкие, крепкие иметь клыки". Так проводится аналогия Пугачева с бродячим хи­щником, мстительным и беспощадным. Он хитер и молчит до срока, а затем, пользуясь вспыхнувшим среди казаков мятежом, возглав­ляет восстание; в критический момент, когда мятежники начинают уставать от борьбы и терять веру в победу, он находит новое средство удержать их в струе бунта: объявляет себя императором Петром, стремящимся восстановить справедливость – вернуть се­бе отнятый у него престол. "Этим кладбищенским планом" (клад­бищенским потому, что Петр мертв, а Пугачеву прекрасно известно это) он хочет привлечь в свои ряды новых сторонников. "Знайте, в мертвое имя влезть – / То же, что в гроб смердящий, – говорит он товарищам. – Больно, больно мне быть Петром, / Когда кровь и душа Емельянова. / Человек в этом мире не бревенчатый дом, / Не всегда перестроишь наново". Но он способен пожертвовать "шкурой своей и именем", своей и чужой жизнью ради идеи мятежа. Главная его ценность, его идеал – свобода. Он заражен идеей мятежа ра­ди свободы, как болезнью, как безумием, так, что не способен услышать и понять возражения соратников, у которых есть и дру­гие (или только другие) ценности. Конец его закономерен не то­лько по объективным, но и по субъективным причинам. Он и крес­тьяне говорят на разных языках; ничто не может заставить его внять чужим резонам. Последние реплики Пугачева в финале поэмы отражают его собственную драму обманувшегося человека: "Боже мой! / Неужели пришла по­ра? / Неужели под душой так же падаешь, как под ношей? / А каза­лось… казалось еще вчера… / Дорогие мои… дорогие… хор-рошие..."…
     Пугачеву представляется, что именно его ценности истинны, что и другие люди не могут жить без свободы. Поэтому он так уверен, что действует в интересах всех брошенных на дно жизни.
     Но оказывается, что и крестьяне, и казаки случайно стали его соратниками. Они были доведены до крайности притеснениями властей и пытались вступиться за справедливость. Однако в хо­де мятежа обнаружилось, что им дороги совершенно иные ценности: жизнь, землепашество, семейные радости. Поэтому они предпочи­тают помириться с правительством, хотя бы ценою головы своего вождя, и вернуться к мирной жизни, в которой не будет страха перед наказанием. Они сами вяжут Пугачева. Общую точку зрения выражает Крямин:
Нет, мы больше не можем идти за тобой,
Не хотим мы ни в Азию, ни на Каспий, ни в Гурьев.

Нет! Мы больше не слуги тебе!
Нас не взманит твое сумасбродство.
Не хотим мы в ненужной и глупой борьбе
Лечь, как толпы других, по погостам.
Есть у сердца невзгоды и тайный страх
От кровавых раздоров и стонов,
Мы хотели б, как прежде, в родных хуторах
Слушать шум тополей и кленов.
Есть у нас роковая зацепка за жизнь.
Что прочнее канатов и проволок...
Об этой "зацепке" уже говорил Пугачеву старик-сторож, встрети­вший его когда-то в Яицком городке:
Видел ли ты,
Как коса в лугу скачет,
Ртом железным перекусывая ноги трав?
Оттого что стоит трава на корячках,
Под себя коренья подобрав.
И никуда ей, траве, не скрыться
От горячих зубов косы,
Потому что не может она, как птица,
Оторваться от земли в синь.
Так и мы! Вросли ногами крови в избы.
Что нам первый ряд подкошенной травы?
Только лишь до нас не добрались бы,
Только б нашей
Не скосили, как ромашке, головы.
Осуждая земляков за безмерную терпеливость и рабство, старик все же не мог понять двигателя пугачевской натуры, заставляюще­го его и таких, как он, "шляться" "из края в край" в просторах Руси: " Чей голос их зовет, вложив светильником им посох в пальцы?".
     Революционный идеал сталкивается в изображении Есенина с идеалом мирного существования, и крестьяне выбирают второе.
     Крестьяне в поэме представлены разными. Для Бурнова, напри­мер, дороже всего собственная жизнь:
Как же смерть?
Разве мысль эта в сердце поместится,
Когда в Пензенской губернии у меня есть свой дом?
Жалко солнышко мне, жалко месяц,
Жалко тополь под низким окном.
Только для живых ведь благословенны
Рощи, потоки, степи и зеленя.
Слушай, плевать мне на всю вселенную,
Если завтра здесь не будет
Меня!
Ради бога, научите меня,
Научите меня, и я что угодно сделаю.
Сделаю что угодно, чтоб звенеть в человечьем саду!
Его поддерживает циничный Творогов:
Только раз ведь живем мы, только раз!
Нам башка Емельяна – как челн
Потопающим в дикой реке.
     В репликах Крямина звучат даже патриотические ноты, когда он осуждает союз Пугачева с "монгольским народом", олицетворяю­щим здесь различных "басурман" (по понятиям крестьянства, всег­да грабивших Россию): «Эта дикая гнусь / Выбирала для жертвы самых слабых и меньших, / Только б грабить и жечь ей пограничную Русь / Да привязывать к седлам добычей женщин».
     Из единомышленников Пугачева ярче всех выписан Хлопуша. Он так же непримирим к помещикам, как Пугачев, так же отчаян и смел и тоже гибнет в неравной борьбе.
     Таким образом, есенинская поэма представила борьбу идей, борьбу психологий. По мнению автора, пугачевский бунт потерпел поражение отчасти потому, что идея революции была глубоко чуж­да крестьянской психологии. Кроме того, Есенин поднял нравст­венно-этические проблемы. Что такое предательство? Когда его со­вершили пугачевские соратники-крестьяне: когда предали его в руки властей или когда решили выступить на его стороне? Предал ли себя самого Пугачев, отрекшись от имени и судьбы Емельяна и предпочтя чужое имя императора? Можно ли построить благополу­чие и добиться победы, положив в основу предприятия ложь? Ка­кие ценности истинны, какие ложны? Звереныш ли человеческая душа? Должно ли учить себя "разуму зверя"?
     Очевидно, что Есенин не только стремился изобразить крестьянское восстание и выписать фигуру его вождя со своей точки зрения, со своей позиции, объединяющей все  объекты его внимания и все части и этапы его поэтической работы единством замысла, – он ещё и предлагал читателю задуматься над актуальными, серьёзнейшими морально-этическим проблемами. И это – в эпоху классовых битв, в эпоху рождения пролетарской, а потом и просто правительственной диктатуры в стране, в коей вообще были отринуты любые морально-этические категории и нормы с тех пор, как победил революционно-классовый подход к событиям и явлениям, а значит, и была принята только революционно-классовая мораль! Как сказал бы булгаковский Воланд, «… И вы не могли найти другой темы?..». Есенин счёл именно эту тему актуальной. И вызвал нарекания как со стороны имажинистов, раскритиковавших наличие идеи и цельного смысла в поэме, так и со стороны пролетарских писателей, а вернее, их идейных руководителей - за поэтизацию крестьянского восстания и крестьянского вождя в эпоху пролетарской революции…
      В поэме литературный тип преобладает над литературным ха­рактером, хотя персонажи имеют и индивидуальные черты: Карава­ев лицемерен, двоедушен, Бурнов эгоистичен в своем жизнелюбии, Творогов жесток и циничен и т.д.
     Речевые характеристики всех персонажей схожи: все изъясня­ются метафорически-усложненным стилем самого Есенина, что всту­пает в противоречие с принципом жизнеподобия.
      Но поражает поэтика! Вот уж действительно образотворчество: какие яркие и глубокие метафоры, как мастерски обнажаются новые смыслы и смысловые связи слов во фразах, как результативно способствует это созданию образов и выражению авторской мысли в поэме!
     Лексика и тропы служат показу обреченности восстания. С самого начала в поэму входит мотив непогоды: дождя, ветра. Он создает фон действия. В нескольких сценах повторяется в разных вариантах метафорический образ засохшего дерева, что у Есенина символизирует смерть. Иногда это даже дерево с повешенным. Ме­тафорические сравнения восходят к фольклорным параллелизмам. Так, описывая брожение в стане напуганных победами правительст­венных войск мятежников, Есенин озаглавливает сцену: "Beтер ка­чает рожь". К финалу поэмы мотив непогоды усиливается, постоян­ными делаются упоминания об осени, грязи, сырости, о том, что "недаром листвою октябрь заплакал". Уподобляя смену настроений в стане мятежников смене времен года и остывание бунтарского пыла неизбежному наступлению заморозков в природе, Есенин зас­тавляет преданного соратниками Пугачева осознать: «Ах, это осень! / Это осень вытряхивает из мешка / Чеканенные сентябрем червонцы. / <...> Это она! Это она подкупила вас, / Злая и под­лая оборванная старуха. / Это она, она, она, / Разметав свои во­лосы зарею зыбкой, / Хочет, чтоб сгибла родная страна / Под ее невеселой холодной улыбкой!». Здесь присутствует скрытое сравне­ние желтых осенних листьев с монетами, которые платят предате­лю, но платит-то сама природа, таким образом, само человечес­кое естество, по мнению поэта, становится причиной отказа кре­стьян от продолжения мятежа. Вся жизнь не может быть бунтом, это неестественно. Природа требует не разрушения, а созидания, не смерти, а продолжения жизни. Значит ли это, что Есенин оправдывает предательство? Вряд ли. Нравственное чувство поэта не могло бы оправдать человеческую подлость. Но философская мысль поэмы глубока: зло влечет за собой зло, а заблуждения по­рою оплачиваются страшной ценой.
     Есенинская пьеса – это, по существу, драматическая поэма, драматургическое произведение.
     Она не была при его жизни поставлена на сцене. Ей присущ эпи­ческий характер: здесь мало действия и много монологов персо­нажей, — и постановщики говорили о ее несценичности. Уже в 70-е годы ее постановку осуществил режиссер Ю. Любимов в Театре на Таганке, использовав нетрадиционные методы, потому что важно было передать и напевность ритма (поэма написана дольником), и своеобразное звучание стиха, подчеркнутое нагнетанием дву- и трехкратных повторов слов и фраз.
 
        Поэма"Анна Снегина" была создана в январе 1925 г.
     Еe сю­жетную основу составляет история поездки героя-поэта в родные места, где прошла его юность. Эта история тесно переплетается с воспоминаниями поэта о прошлом, о его юношеской любви к Анне Снегиной, тем более, что во время поездки происходит новая встреча с Анной, которая живет все в тех же местах и помнит поэта.
     Герою-поэту переданы в поэме функции рассказчика. Тем са­мым подчеркнуто его центральное место в идейно-художественной структуре поэмы. Все события и персонажи даны в его восприятии, само повествование приобретает характер его дневника с явными признаками исповеди. Герой-поэт уподобляется лирическому герою. Он делится своими наблюдениями, чувствами, мыслями. Хроника по­ездки преподносится им на обширном историческом фоне, и "лич­ная" коллизия приобретает характер типической, подается как часть общей коллизии, как отражение конфликта эпохи: «Мы все в эти годы любили, / Но мало любили нас». Это коллизия "несовпаде­ния", "любви без взаимности", где равнодушием по отношению к по­эту отличается не только его возлюбленная, но и сама его эпо­ха — эпоха социальных потрясений, в которую ломались людские судьбы и резко расходились человеческие пути, эпоха, в кото­рую среди других чувств уже не оставалось места любви.
     Так, в подтексте, намеком, обозначается оппозиционность героя-поэта своему социально-историческому времени. Он – "стра­нный" человек: кругом кипит принимающая гигантские размеры ме­ждоусобица, а он бежит от нее, отказывается от вовлечения в ее бушующий поток, ищет покоя и отдыха, живет воспоминаниями о прошлом мирном счастье и о любви.
     Повествование начинается с описания беседы с возницей:
Я в радовские предместья   
Ехал тогда отдохнуть.   
Война мне всю душу изъела. 
За чей-то чужой интерес   
Стрелял я в мне близкое тело
И грудью на брата лез.   
Я понял, что я – игрушка,    
В тылу же купцы да знать,
И, твердо простившись с пушками,
Решил лишь в стихах воевать.
Я бросил мою винтовку,
Купил себе "липу", и вот
С такою-то подготовкой
Я встретил 17-й год.
Свобода взметнулась неистово.
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифетвовал
Керенский на белом коне.
Война "до конца", "до победы"!
И ту же сермяжную рать
Прохвосты и дармоеды
Сгоняли на фронт умирать.
Но все же не взял я шпагу...
Под грохот и рев мортир
Другую явил я отвагу –
Был первый в стране дезертир.
Так в лирическом контексте дается лаконичная характеристика эпохи и ее политических вождей с точки зрения героя-рассказчика, за которым — сам автор со своей системой ценностей и идеа­лов. Высшие ценности для него – благо народа и человеческая жизнь, и поэтому правители, ценой чужих жизней покупающие себе власть, вызывают у него презрение. Он отказывает подобным "ка­лифам на час" в праве распоряжаться жизнями подданных, в том числе своей, потому что видит их антинародную сущность. Можно и должно человеку умереть за свободу родины, можно и должно пожертвовать собой, защищая её от захватчиков, но нельзя позволять властолюбивым "верхам" обращать народ в слепое орудие достижения корыстных интересов политической верхушки. Народам нечего делить, народы — труженики и созидатели, и на этой почве у них всегда больше общего, чем различий. Гумани­стическая позиция поэта выражается прямо:
Я думаю:                          
Как прекрасна                
Земля                                 
И на ней человек.             
И сколько с войной несчастных
Уродов теперь и калек!
И сколько зарыто в ямах!
И сколько зароют еще!
И чувствую в скулах упрямых
Жестокую судоргу щек.
     Ни разу по ходу сюжета герой не позволит втянуть себя в полити­ческую схватку. Он выслушивает и принимает к сведению суждения окружающих: возницы, мельника, его жены, Прона Оглоблина, кре­стьян, – но руководствуется в действиях собственными взглядами и нравственными принципами. Даже оказавшись вместе с Проном Оглоблиным у Снегиных в качестве ходатая бедноты по вопросу о зе­мле, он выступает не в этой роли, а совсем в другой – друга и утешителя Анны, потерявшей на фронте мужа. Таким образом, его позиция – позиция не столько участника, сколько наблюдателя со­бытий, созерцателя, охваченного чувством сострадания к родине и ее печальной участи:
И каждый с улыбкой угрюмой                             
Смотрел мне в лицо и в глаза,
А я, отягченный думой,
Не мог ничего сказать.
     Сочувствуя деревенской бедноте, он не теряет объективности оце­нок. На вопрос: "Скажи, / Кто такое Ленин?" – он тихо отвечает: "Он – вы", – тем самым признавая вождя большевиков выразителем политических интересов социальных низов. Но бедность и нищета не влекут за собой исключительного права на его сочувствие им. Беднота – лишь часть России, за которую он болеет душой. Поэ­тому, по-человечески, он сострадает также Снегиным - двум слабым женщинам, матери и дочери, оказавшимся в трудной жизненной ситуации без мужской поддержки и опоры; он сочувствует Анне: "Скажите, Вам больно, Анна, / За ваш хуторской разор?". Поэтому он видит и изображает Прона Оглоблина не народолюбцем-правдоискателем, как это сделал бы пролетарский поэт, а озлобленным разрушите­лем традиционных устоев:
Иду.                                    
Прихожу в Криушу.       
Оглоблин стоит у ворот     
И спьяну в печенку и в душу
Костит обнищалый народ.
"Эй, вы!                             
Тараканье отродье!      
Все к Снегиной!..
Раз и квас!
Даешь, мол, твои угодья
Без всякого выкупа с нас!"
И тут же, меня завидя,
Снижая сварливую прыть,
Сказал в неподдельной обиде:
"Крестьян еще нужно варить".
     Из поля зрения героя-поэта не укрывается ни пренебрежение Прона своими односельчанами, ни его грубость и хамство, ни само­любивые претензии на роль вождя («Я первый сейчас же коммуну / Устрою в своем селе»), ни элементарная бестактность, когда, не­смотря на горе Снегиных – получение похоронки на Анниного мужа, –  он "… брякнул ей прямо / Про землю, / Без всяких слов. / "Отдай!.. – / Повторял он глухо. –  / Не ноги ж тебе целовать!”. Из всех этих эпизодов вырисовывается отталкивающий образ сель­ского активиста-фанатика, эгоистически одержимого идеей бунта, не считающегося ни с мнением сограждан, ни с моральными норма­ми, хотя и смелого и решительного. И лишним "лыком в строку" оказываются свидетельства разных персонажей поэмы о том, что Оглоблин в недавнем прошлом в междоусобной схватке "при всем честном народе / Убил топором старшину" и именно за это отбыл тюрьму и каторгу...
     Самому лирическому герою деликатность и душевная тонкость свойственны в высшей степени, и это сказывается в каждом эпи­зоде встреч с бывшими односельчанами и друзьями, но особенно в сценах встреч с Анной Снегиной. Несмотря на оскорбленное са­молюбие, на память о своей роли отвергнутого влюбленного, на внушенное самому себе равнодушие по отношению к предмету былой страсти (все это сказывается в душе героя в момент первой встречи: "Я слушал ее и невольно / Оглядывал стройный лик. / Хоте­лось сказать: "Довольно! / Найдемте другой язык!"  / <...> Садитесь. / Я очень рад. / Я вам прочитаю немного / Стихи / Про кабацкую Русь. / Отделано четко и строго. / По чувству – цыганская грусть"), — ерни­чает он, скорее, от смущения, в качестве попытки самоутвердиться, но в горький для Анны момент бросается к ней с человеческим со­страданием ("Я понял – случилось горе, / И молча хотел помочь"), а в ситуации трудных для Анны её откровений и самообвинений ("Простите… Была не права… / Я мужа безумно любила, / Как вспо­мню… болит голова… / Но вас / Оскорбила случайно… / Жестокость была мой суд… / Была в том печальная тайна, / Что страстью прес­тупной зовут") деликатно меняет тему, не желая причинять Анне лишнюю боль и длить неловкость.
     Из повествования встает многогранный образ рассказчика, че­ловека чуткого и отзывчивого, душевного и духовно богатого, че­ловечного и наделенного трезвым и ясным умом, глубокими и тон­кими чувствами, равно не приемлющего жестокость и вражду неза­висимо от её масштабов и социально-политического характера: будь это "война” деревень или война государств, вражда согра­ждан или вражда целых классов и социальных групп. Эта позиция гуманиста заявлена даже в самой композиции поэмы: ее начало и финал содержат радостное воспоминание о любви, а финал вместе с тем – и утверждение любви как непременного условия и стержня жизни: "Далекие милые были!  / Тот образ во мне не угас. / Мы все в эти годы любили, / Но, значит, / Любили и нас".
    Любовь к женщине и к родине, человечность, способность видеть, ценить и создавать красоту – главные, по Есенину, че­ловеческие свойства.
     Ценность поэмы и в том, что в ней Есенин правдиво запеча­тлел в конкретных образах основные политические и социально-психологические типы своей эпохи: правителя, который, "калифствуя", ввергает собственный народ в бедствия войн, активиста-разрушителя, в прошлом убийцу и каторжника (или другой его тип: хвастуна, пьяницу, труса и тунеядца, стремящегося к оправ­данию своего паразитизма "классовыми заслугами", — таким представлен брат Прона Лабутя); эгоиста-собственника, который, "сжимая от прибылей руки", «за пару измыз­ганных катек[2] даст себя высечь кнутом». Все это – отдельные страницы в целом по мысли и чувству повествовании о драматиче­ских судьбах родины в "тяжелые, грозные" годы социальных по­трясений начала XX века.
     Важную роль в идейно-художественной структуре поэмы зани­мает образ Анны Снегиной. Поэма и названа ее именем, чем эта роль особо подчеркнута. В чем же она, эта роль?
     Поначалу обратим внимание на то, какой предстает Анна в воспоминаниях героя и какой остается она в его памяти:
Когда-то у той вон калитки         
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: "Нет!".         
     Анна здесь – символ чистоты, доброты и строгости, символ чис­той и нежной любви. Те же качества проявляются в ней и в иных сюжетных эпизодах. Как явствует из ее признаний при встречах и в письме, она, как и герой-рассказчик, наделена чуткой и восприимчивой душой, умом и тактом, способностью увидеть и оце­нить красоту в природе и в человеке, а также любовью к родной земле:
Теперь я от вас далёко...      
В России теперь апрель.      
И синею заволокой  
Покрыта береза и ель.         
Сейчас вот, когда бумаге    
Вверяю я грусть моих слов,
Вы с мельником, может, на тяге
Подслушиваете тетеревов.
Я часто хожу на пристань
И, то ли на радость, то ль в страх,
Гляжу средь судов все пристальней
На красный советский флаг.
Теперь там достигли силы.
Дорога моя ясна...
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна.

        Б. Пастернак, описывая революционную эпоху, сказал в поэме «Лейтенант Шмидт»: «Напра­сно в годы хаоса / Искать конца благого...». Мысль о драматизме судьбы родины и соотечественника в революционную эпоху заложе­на и в поэме Есенина. Драматизм Анниной судьбы задан и подчер­кнут ее фамилией: Снегина, – пробуждающей ассоциации не только с чистотой, но и с холодом и белизной (вспомним символику белого цвета у Есенина). Двойст­венность восприятия заложена в Анниной фамилии. Анна, по дос­тоинству оцененная когда-то героем-поэтом, Анна – символ любви и чистоты – жестоко обойдена судьбой. Ей на долю выпадают лишь трагические утраты: потеря любимого мужа, дома и крова, родины и душевного покоя. Анна оказалась слабой женщиной, не выдержавшей ударов судьбы, и потому-то "дорога" её "ясна". Кто виноват здесь? Жизнь? Мировая война? Революция? Анна? Герой и автор не ищут и не называют винов­ных, но это и не было задачей Есенина – он "констатирует факт", подобно Пастернаку, ибо задача его была совсем в дру­гом. Во-первых, он выступал летописцем грозных лет революции, стремясь к объективности описания, во-вторых, видел смысл своей поэмы в пробуждении человеческих чувств и дум, в побуждении к достойному человека существованию на основе осознания любви, человеческого сострадания и согласия как высших ценностей в жизни.
    Финал поэмы жизнеутверждающ. Хоть и скажет герой, дочитав Аннино письмо: "Письмо как письмо. / Беспричинно. / Я в жисть бы таких не писал", — но это — в силу ревнивых наблюдений: "И почерк такой беспечный. / И лондонская печать", — в силу того, что это письмо — письмо эмигрантки, предпочёвшей лишениям на родине сомнительный покой на чужбине. На самом же деле это письмо с признанием власти над Анниной душой любви к герою и к родине вливает в душу самого героя новые жизненные силы и позволяет остро ощутить красоту природы и радость от осознания сопричастности своей судьбы судьбам родины и соотечественников. А как прием поэтики это письмо героини служит идее утверждения любви и весны как вечных начал, служащих идее созидания и обновления жизни. Недаром на этом завершается событийный сюжет поэмы и следует то самое оптимистичное утверждение героя:
Мы все в эти годы любили.
Но, значит,
Любили и нас
.
Эта мысль переводит в иной план заявленную в начале поэмы "коллизию несовпадения", коллизию "любви без взаимности", которая характеризовала отношения героя с героиней и с родиной, подчёркивая равнодушие со стороны героини и отчизны к герою. Теперь читателю предлагается воспринять эту коллизию как временную, преходящую, ибо эпоха может повернуться лицом к отвергнутому ею поначалу "маленькому человеку", — ведь эпоху творят люди, и от того, к чему они устремятся, зависит будущее их самих и их потомков. Просто людям нужно сделать верный выбор (в отличие, например, от выбора Анны) и объединиться в своей активной воле созидания новой жизни на основе законов человечности, патриотизма и творческого труда, в своем противостоянии жестокости и разрушению. Может быть, пожертвовав личным покоем и благополучием. Наивно?.. Но, с другой стороны, если не сами люди, то тогда — кто?..
   Так, в жанре лиро-эпической поэмы с явным преобладанием лирического начала еще раз была высказана Есениным его завет­ная мысль:
     Не губить пришли мы в мире,
     А любить и верить!
     "Времена не выбирают, — справедливо скажет позже Александр Кушнер, — В них живут и умирают..."
     И, какой бы ни была эпоха, жить (и умирать) в ней надо по-человечески… И тогда есть надежда увидеть новую эпоху иной, более благоприятной для человека...

  
Цитированная литература.
  1. Все стихотворения С.Есенина цитируются по изданию: Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 3 томах. – М.: Правда, 1970.
  2. Жизнь Есенина. Сборник. /Составитель – Кошечкин С. – М., 1988
Примечания:

[1] Имажини́зм (от лат. imago — образ) — литературное направление в русской поэзии XX века, представители которого заявляли, что цель творчества состоит в создании образа. Основное выразительное средство имажинистов — метафора, часто метафорические цепи, сопоставляющие различные элементы двух образов — прямого и переносного. Для творческой практики имажинистов характерен эпатажанархические мотивы. Точкой отсчёта в истории имажинизма считается 1918 год, когда в Москве был основан «Орден имажинистов». Создателями «Ордена» стали приехавший из Пензы Анатолий Мариенгоф, бывший футурист Вадим Шершеневич и входивший ранее в группу новокрестьянских поэтов Сергей Есенин. Черты характерного метафорического стиля содержались и в более раннем творчестве Шершеневича и Есенина, а Мариенгоф организовал литературную группу имажинистов ещё в родном городе. Имажинистскую «Декларацию», опубликованную 30 января 1919 года в воронежском журнале «Сирена» (а 10 февраля также в газете «Советская страна», в редколлегию которой входил Есенин), кроме них подписали поэт Рюрик Ивнев и художники Борис Эрдман и Георгий Якулов. Имажинизм фактически распался в 1925 году: в 1922 году эмигрировал Александр Кусиков, в 1924 году о роспуске «Ордена» объявили Сергей Есенин и Иван Грузинов, другие имажинисты вынужденно отошли от поэзии, обратившись к прозе, драматургии, кинематографу, во многом ради заработка. Имажинизм подвергся критике в советской печати. Есенина нашли мертвым в гостинице «Англетер», Николай Эрдман был репрессирован. Деятельность «Ордена воинствующих имажинистов» прекратилась в 1926 году, а летом 1927 года было объявлено о ликвидации «Ордена имажинистов». Взаимоотношения и акции имажинистов были затем подробно описаны в воспоминаниях Мариенгофа, Шершеневича, Ройзмана.
[2] "Катька" "екатеринка”- денежная купюра в России нач. XX в.


© Copyright: Лина Яковлева, 14 октября 2020

Регистрационный номер № 000287843

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий