Эссе и статьи

«ЖИЗНЕСТРОЕНИЕ» И ТВОРЧЕСТВО. Глава 2. «Пролетарии! Записывайтесь в писатели!»

Добавлено: 23 марта 2022; Автор произведения:Лина Яковлева 155 просмотров
article296536.jpg

     Во все времена писателям свойственно искать едино­мышленников, во взглядах и вкусах. Следствием становится созда­ние литературных течений и школ. В этом проявляется тенден­ция к интеграции. Но одновременно происходит и естественное размежевание со сторонниками иных идейно-эстетических взглядов и творческих принципов, создающими, в свою очередь собствен­ные литературные школы, — осуществляется дифференциация.
  В пооктябрьскую эпоху дифференциация и интеграция литера­турного процесса стали искусственно стимулироваться силами, поставившими перед собой задачу воздействия на литера­турный процесс с целью установления над ним своего контроля.
     Ситуация усложнилась из-за соперничества этих сил.
    Главными соперниками на рубеже 10-х – 20-х годов были так называемая пролетарская критика (теоретики и критики Пролеткульта, претендовавшие на монополию в области руководства литературой) и партий­но-государственный аппарат.
     Пролеткульт (название – от слов «пролетарская культура») как массовая культурно-просветительная организация возник ещё накануне Октябрьской революции и объединял в своих рядах творческих деятелей из пролетарской среды – тех, кто стремился стать художником, писателем, артистом.
     Теоретики Пролеткульта выступили с концепцией «классово чистой» пролетарской культуры и выдвинули лозунги: «Новой жизни – новую литературу!», «Никакой учёбы у классиков!», «Отбросим целиком культуру прошлого как ненужный хлам!».
     Таким образом, они отрицали классическое наследие и всю культуру прошлого; культуре прошлого отводили роль орудия в борьбе за «гегемонию пролетариата в мире», а культуре будущего – только роль своеобразного «прикладного придатка», подчёркивая её якобы утилитарный характер.
     Они полагали, что в будущем профессиональных архитекторов, например, заменят рабочие-строители, живописцев – рабочие-маляры, а писателей и поэтов – рабочие-печатники. Дело создания современной культуры и культуры будущего они доверяли только выходцам из пролетарской среды, считая, что все остальные способны создавать только «идейно чуждую», а следовательно, ненужную и вредную культуру. В «Обращении Международного бюро Пролеткульта к рабочим всех стран», опубликованном в 1920 г. в журнале «Горн», говорилось: «Нельзя заставить старых литераторов, художников, так или иначе обслуживающих буржуазную публику, быть выразителем пролетарской культуры, – всё это было бы фальсификатом. Если мы признаём относительно важной задачей возможно скорое развитие самоорганизации эмоций пролетарского искусства, то это может быть выполнено самим пролетариатом: он должен выявить своих учёных, писателей, поэтов, художников, артистов и т.д.» (1, с. 27).
     С этих позиций критики Пролеткульта рассматривали деятельность всех писателей, разделяя их по социальному признаку и давая им политические оценки. В обиход вошли термины-ярлыки: пролетарский писатель, крестьянский писатель, буржуазный писатель, попутчик. При этом пролетарские идеологи отказывались признавать идейно состоятельным даже творчество крестьянских писателей, не говоря уж о творчестве бывшей дворянской или разночинской интеллигенции.
     Попутчиками, с лёгкой руки Льва Троцкого, в ту эпоху называли тех представителей непролетарских слоёв (кроме крестьян), кто не демонстрировал своего неприятия революции и мирно продолжал заниматься творческой деятельностью. Пролеткультовцы приравнивали таковых к «буржуазным писателям» и на этом основании, в отличие от Троцкого[1], отрицали даже временный союз с ними.
     В суждениях теоретиков и критиков Пролеткульта по вопросам содержания литературы и искусства, а также задач и характера деятельности писателей задача создания произведений искусства подменялась задачей создания идеологически выдержанных произведений.
     В пьесе Михаила Шатрова «Синие кони на красной траве», созданной в 1977 году, автору вообразился характерный диалог с так называемого «вечера вопросов и ответов в клубе РКСМ (т. е. в комсомольском клубе) г. Москвы», на котором на вопросы присутствующих отвечал некий комсомольский руководитель. Несмотря на художественный вымысел, по сути автор не погрешил против истины, а в зарисовке эпизодов использовал характерную лексику той поры, о чём свидетельствуют реальные «документы эпохи»: газетные и журнальные статьи пролеткультовцев, различные отчёты и постановления. В связи с этим приведём эпизод из пьесы (на сцене – зал присутствующих, задающих с мест вопросы, и в президиуме – отвечающий на них «т. Ярматов»):
«Вопрос. Как у нас сейчас обстоит дело с культурой?
Ответ. С культурой у нас, товарищи, обстоит очень хорошо. Мы разрушили старый мир. На его обломках идёт строительство величественного дворца Труда и Свободы, составной частью которого является классово чистая пролетарская культура.
Вопрос. Что такое пролетарская культура?
Ответ. Это культура, созданная самим пролетариатом. Пролетариат сейчас выделяет  из своей среды новых художников и писателей, кстати, желающие могут в конце у меня записаться. Эти пролетарские писатели и художники должны быть самостоятельны в своём творчестве и находиться вне вредных на них влияний со стороны буржуазных и крестьянских писателей. Посудите сами, товарищи. Рабочий, если он владеет кистью или словом, передаёт нам свои впечатления непосредственно. А интеллигент передаёт не непосредственные переживания, а наблюдения за тем, что переживает рабочий у своего станка. Так зачем нам эти переживания из вторых рук?  <…>
Вопрос. А как быть с крестьянином?
Ответ. Крестьяне не могут создавать пролетарскую культуру, и мы должны от них отгородиться решительно и навсегда. <…> Поймите, товарищи, мы должны создать культуру абсолютно классово чистую, без всяких деревенских примесей и влияний. Именно этим объясняется и наше отношение к культуре прошлого, которую мы отрицаем решительно и безоговорочно!
Вопрос. Всю целиком?
Ответ. Всю целиком! Если мы сейчас прикоснёмся к культуре прошлого, не будучи сильными и крепкими, не пролетариат овладеет культурой прошлого, а она овладеет им как человеческим материалом для своих классово чуждых нам задач. Приведу пример. Что произойдёт с вами, если вы начитаетесь всяких там Тургеневых и Толстых, Чеховых и Достоевских с их слезливо-мещанской рефлексией? Ваше сознание поддастся влиянию этих людей, выходцев из чужих классов, начнётся процесс переоценки пролетарских ценностей, начнётся рефлексия, и прекрасный строительный материл, каким вы являетесь и из которого должно возводиться новое общество, будет загублен.
<…> Вопрос. А как же тогда понимать декреты Совнаркома о сохранении памятников старины? Говорят, что сам товарищ Ленин составил список, кому из писателей и художников предыдущей эпохи ставить памятники.
Ответ. Товарищи, не давите на нас авторитетами. Вопрос о пролетарской культуре в наших партийных кругах и в кругах Советского правительства ещё не пользуется полным гражданством, а только терпится. Но мы уверены, что и они дозреют. Товарищи, возьмите буржуазных писателей девятнадцатого века. Кого ни возьмёшь – или сам граф и помещик, или подпевала. Чему они вас могут научить? <…> Неужели вы, пролетарки, будете рыдать над страданиями какой-то графини Анны Карениной, этой сексуально пресыщенной дамочки? Да что у вас общего?… (ответ с места: «Я не знаю. Наверно, она человек и я человек») Вот-вот, видите, как вы теряете сразу классовую пролетарскую точку зрения. Такая литература нам не нужна. Пролетариат выбросил её на свалку истории» (3, с. 142 – 144).
     Озадаченные ответами: «Вы не правы, утверждая, что нам нужна красивая картина, действующая на эмоции. Нам нужно будет выращивать красивые леса, но это другое дело», «Старый театр надо сломать! Кто не понимает этого, тот не понимает ничего!», «Музыка Чайковского меланхолична, насквозь проникнута специфически интеллигентской психологией и выражает тоску неудавшейся жизни. Пролетариату эта музыка не нужна», – слушатели задают вопрос: «Скажите, а вот в газетах писали, что вот потом пролетариат не кинет ли нам упрёка в том, что мы изгадили и сломали громадные ценности, не спросив его самого?». Следует ответ: «Товарищи, я вам уже говорил: высказывайтесь от себя, а не от имени пролетариата. Заставьте работать собственную голову». То есть, проще говоря, от имени пролетариата имеет право высказываться только руководитель (неважно, что невежественный и самозванный), а никак не представитель этого самого пролетариата... 
«Вопрос. А как быть со старой интеллигенцией? Они иногда приходят, предлагают свои услуги.
Ответ. Скажите ей: «Интеллигенция, иди туда, откуда пришла»» (3, с. 144).
     Критике и порицанию подвергается в ответах поэзия Ахматовой, якобы «узенькая, маленькая, будуарная, квартирно-семейная». «А где классовая борьба? Где мир вещей, созвучный пролетариату: булыжник, винтовка, выстрел, красный флаг? – вопрошает отвечающий. – Думаю, товарищи, что вопрос с Ахматовой пролетариат может сегодня закрыть окончательно, раз и навсегда».
     Дискуссия развивается на сцене дальше.
«Вопрос. А я вот хочу про Пушкина спросить. Сколько времени он угробил на «Евгения Онегина», а шахтёрам, допустим, ни одной минуты жизни не посвятил. Как это понимать?
Ответ. С Пушкиным, товарищи, надо быть осторожным. Пушкин иногда всё-таки спорил с царём и лично его не одобрял. Это мы в нём приветствуем, а его упадничество и рефлексию – отвергаем. Что касается Вашего вопроса, товарищи, то о шахтёрах Пушкин не писал из-за цензурных гонений. Но и он всё-таки умудрился сказать о шахтёрах в лице декабристов. Есть у него такое стихотворение «Во глубине сибирских руд…» <…> Есть ли ещё вопросы? Нет. Тогда желающих записаться в пролетарские поэты, писатели и художники прошу подойти ко мне» (3, с. 144 – 145).
     Михаил Шатров в своём художественном тексте нисколько не исказил сути пролеткультовских теорий. Знакомясь с работами пролеткультовских теоретиков и критиков, с отчётами о подобных изображённому Шатровым мероприятиях, с лозунгами в журналах и газетах того времени, лишний раз убеждаешься, что невежество и буквализм толкования многих вещей были свойственны и новоиспечённым литераторам, и новоиспечённым руководителям Пролеткульта. Однако не надо забывать, что просветиться малограмотным рабочим было действительно негде, кроме как у подобных руководителей, пока не открылись рабфаки и рабочие университеты (если, конечно, в них преподавали не люди с подобными пролеткультовцам взглядами)…
     Но если Шатров, руководствуясь «документами эпохи», лишь вообразил себе  такими события более чем полвека спустя после того, как они имели место, то Михаил Булгаков в своих «Записках на манжетах» описал похожий вечер, на котором присутствовал сам, и прослушанный там доклад, «красной нитью» которого было требование «выбросить Пушкина в печку, как ненужный хлам», и последовавшее за этим своё собственное выступление в защиту Пушкина…
     Можно только пытаться представить чувства тех, кто понимал невежественность новых «судей» и несправедливость подобных оценок культуры прошлого, а также ощутить, какие стрессы пришлось переживать современникам из кругов писателей-интеллигентов, на которых выливались ушаты догматической критики и обрушивались запреты публикаций в журналах и газетах, контролировавшихся пролеткультовскими руководителями…
     Это был, безусловно, вульгарный социологизм в литературоведении. Но пролеткультовцы были уверены в своей непогрешимости и, по присвоенному себе праву «гегемонов», путая сферы политики и литературы, претендовали на роль идейных руководителей литературного процесса.
     Экстремистские действия и высказывания пролеткультовцев содействовали дестабилизации литературного процесса, так что у многих из их жертв были основания приветствовать резолюцию ЦК РКП(б) о Пролеткультах от 1 декабря 1920 г., не уловив в ней новой довольно опасной угрозы. Недальновидных порадовало, что «ЦК не только не хочет связать инициативу рабочей интеллигенции в области художественного творчества, но, напротив, ЦК хочет создать для неё более здоровую, нормальную обстановку и дать ей возможность плодотворно отразиться на всём деле художественного творчества» (1, с. 31-32).
     Однако отнюдь не желание вступиться за несправедливо отвергнутых или очистить литературоведение от проявлений вульгарного социологизма были истинными мотивами действий ЦК РКП(б), а беспокойство по поводу претензий Пролеткульта на руководство литературным процессом. В резолюции прямо указывалось: «Если наша партия до сих пор не вмешивалась в это дело, то это объяснялось только тем, что, занятая боевой работой на фронтах, наша партия не всегда могла уделять должное внимание этим насущным вопросам. Теперь, когда перед партией возникает возможность более обстоятельно заняться культурно-просветительной работой, партия должна уделить гораздо больше внимания вопросам народного образования вообще и Пролеткультам – в частности» (1, 31).  Так заявил о себе гораздо более могущественный, чем Пролеткульт, претендент на роль руководителя литературного процесса.
     Пролеткульт побили его же оружием: его обвинили в искажении коммунистической идеологии, найдя факты, которые можно было истолковать в подобном свете. В частности, к таким фактам ЦК РКП(б) отнёс деятельность А. А. Богданова и других руководителей Пролеткульта. Александр Александрович Богданов[2] (1873-1928) был революционером, членом избранного на III съезде ЦК РСДРП(б)[3]. Впоследствии он разошёлся во взглядах с Лениным и после октября остался вне партии. Его перу принадлежат работы «Эмпириомонизм» (1904-1906) и «Из психологии общества» (1905), которые были подвергнуты критике В. И. Лениным в книге «Материализм и эмпириокритицизм» за пропаганду «махизма» вместо «марксизма». Богданов, как и другие теоретики Пролеткульта, разделял концепцию «классово чистой» «пролетарской культуры».
     В резолюции ЦК РКП(б) содержался прямой выпад против Богданова: «Пролеткульт возник до Октябрьской революции. Он был провозглашён «независимой» рабочей организацией, независимой от Министерства народного просвещения времени Керенского. Октябрьская революция изменила перспективу. Пролеткульты продолжали оставаться «независимыми», но теперь это была уже «независимость» от Советской власти. Благодаря этому и по ряду других причин в Пролеткульты нахлынули социально чуждые нам элементы, элементы мелкобуржуазные, которые иногда фактически захватывают руководство Пролеткультами в свои руки. Футуристы, декаденты, сторонники враждебной марксизму идеалистической философии и, наконец, просто неудачники, выходцы из рядов буржуазной публицистики и философии стали кое-где заправлять всеми делами в Пролеткультах. <…> Под видом «пролетарской культуры» рабочим преподносили буржуазные взгляды (махизм). А в области искусства рабочим прививали нелепые, извращённые вкусы (футуризм). <…> Те самые антимарксистские взгляды, которые так пышно расцвели после поражения революции 1905 г. и несколько лет (1907-1912) занимали умы «социал-демократической» интеллигенции, упивавшейся в годину реакции богостроительством и различными видами идеалистической философии, – эти же самые взгляды в замаскированном виде антимарксистские группы интеллигенции пытались теперь привить Пролеткультам» (1, с. 31).
     По праву государственной власти ЦК РКП(б) указал Пролеткульту место в системе Наркомпроса под руководством самого ЦК РКП(б), отвергая право писательской организации на самостоятельно, автономное существование.
     В этой резолюции ЦК РКП(б) уже можно разглядеть зловещий призрак будущего диктата партийно-государственного аппарата во всех сферах не только социально-политической, но и культурной жизни СССР. Именно властью ЦК РКП(б) (не решением писательского форума!) в 1932 году будут распущены все литературные объединения – всё под тем же лицемерным лозунгом беспокойства о неуклонном прогрессивном развитии литературы и искусства, которое якобы может осуществляться только в русле коммунистической идеологии и которое якобы тормозится междоусобной борьбой писательских группировок, – а в 1934 году будет создан «единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нём» (1, 145). Через эту «коммунистическую фракцию» ЦК Коммунистической партии и будет потом управлять Союзом писателей на протяжении всей последующей советской эпохи.
     Так роль, на которую претендовал в первые пореволюционные годы Пролеткульт, присвоит себе партийно-государственный аппарат. Творчество каждого писателя будет взято под строжайший  контроль и направлено в русло идеологии правящей партии. Но это произойдёт позже, в середине 30-х годов, а пока что у пролеткультовцев найдутся последователи и преемники… О них речь пойдёт дальше, через несколько глав.
     Что писали сами пролеткультовцы? Какие стихи, рассказы, повести они создали? В творчестве пролетарских литераторов были преимущественно представлены стихотворные жанры – как более мобильные, соответствавшие всплеску их эмоций, хотя лирикой назвать поэзию большинства из них затруднительно. Чаще это просто стихотворная публицистика… Вы можете почитать в электронных библиотеках произведения Владимира Кириллова, Алексея Гастева, Василия Александровского, Михаила Герасимова, Николая Полетаева, Василия Казина. Безусловно, всем им была свойственна разная степень одарённости (сравните приведённые далее стихотворения Кириллова и Александровского с одинаковым названием «Мы»), но всех их роднили революционный пафос и характерная лексика эпохи (хотя следует сказать, что пролетарские поэты не чуждались использования символов в своих творениях:  цепи символизировали рабство, молот – орудие освобождения, паровоз – движение по пути прогресса, солнце – светлое будущее и. д.…).
     Поэзия и проза пролетарских литераторов была представлена, наряду с произведениями крестьянских и иных поэтов и писателей, в более поздних сборниках советской поры: «К огню Вселенскому», «Октябрьская революция в советской прозе», «Лирика 20-х годов», «Лирика 30-х годов».
     Стихи двух поэтов:
 
Владимир Тимофеевич Кириллов, «Мы»:
 
Мы несметные, грозные легионы Труда.
Мы победили пространства морей, океанов и суши,
Светом искусственных солнц мы зажгли города,
Пожаром восстаний горят наши гордые души.
 
Мы во власти мятежного, страстного хмеля,
Пусть кричат нам: "вы палачи красоты";
Во имя нашего Завтра сожжем Рафаэля,
Разрушим музеи, растопчем искусства цветы.
 
Мы сбросили тяжесть наследья гнетущего,
Обескровленной мудрости мы отвергли химеры,
Девушки в светлом царстве Грядущего
Будут прекрасней Милосской Венеры...
 
Слезы иссякли в очах наших, нежность убита,
Позабыли мы запахи трав и весенних цветов.
Полюбили мы силу паров и мощь динамита,
Пенье сирен и движенье колес и валов.
 
Породнились с металлом, душою с машинами слиты,
Мы разучились вздыхать и томиться о небе,
Мы хотим, чтобы все на земле были сыты,
Чтобы не было слышно ни стонов, ни воплей о хлебе.
 
О поэты-эстеты, кляните Великого Хама,
Целуйте обломки былого под нашей пятою,
Омойте слезами руины разбитого храма,
Мы вольны, мы смелы, мы дышим иной красотой.
 
Мускулы рук наших жаждут гигантской работы,
Творческой мукой горит коллективная грудь,
Медом чудесным наполним мы доверху соты,
Нашей планете найдем мы иной, ослепительный путь.
 
Любим мы жизнь, ее буйный восторг опьяняющий,
Грозной борьбою, страданьем наш дух закален.
Все мы, во всем мы, мы пламень и свет побеждающий,
Сами себе Божество, и Судья, и Закон.  (4, с. 322 – 323)
 
Василий Дмитриевич Александровский, «Мы»:

На смуглые ладони площадей
Мы каждый день расплескиваем души,
Мы каждый день выходим солнце слушать
На смуглые ладони площадей...
 
Что горячее: солнце или кровь?
Оно и мы стоим на вечной страже,
Но срок придет, и мы Друг другу скажем,
Что горячее, солнце или кровь...
 
Мы пьем вино из доменных печей,
У горнов страсти наши закаляем,
Мы, умирая, снова воскресаем,
Чтоб пить вино из доменных печей...
 
У наших девушек бездонные глаза,
В голубизну их сотни солнц вместятся,
Они ни тьмы, ни блеска не боятся...
У наших девушек бездонные глаза...
 
На смуглые ладони площадей
Мы каждый день расплескиваем души,
Мы каждый день выходим солнце слушать
На смуглые ладони площадей… (4, с. 292 – 293)
 
     Ради объективной истины стоит также сказать также о том, что часть поэтов-пролеткультовцев, считавших неверным лозунг отвержения крестьянских поэтов и писателей, в январе 1920 года вышла из Пролеткульта и образовала своё объединение – «Кузница». Среди них были Сергей ОбрадовичМихаил ГерасимовВасилий АлександровскийГригорий Санников. Позже к ним присоединились Семён РодовВладимир КирилловНиколай ПолетаевВасилий КазинИван ФилипченкоФёдор Васюнин (Каманин). В мае 1920 г. они основали журнал «Кузница» (выходил до 1922) и в декабре 1920 избрали это название для своей группы. Однако и в их среде впоследствии назрел раскол…
 
     Г. Я. Зленько (Лина Яковлева)
Литература 
  1. Русская советская литературная критика (1917 – 1934). Хрестоматия /Составитель П. Юшин. – М., Просвещение, 1981
  2. Троцкий Л. Литература и революция. – М., 1991
  3. М. Шатров. Синие кони на красной траве (Революционный этюд). Пьеса (опыт публицистической драмы). — Любое издание. Здесь цитируется по книге: Шатров Михаил. Так победим! Шесть пьес о Ленине. – М.; Искусство, 1985. – 333 с.
  4. Лирика 20-х годов. – Ф., «Кыргызстан», 1976. – 656 с.
  5. К огню Вселенскому. Русская советская поэзия 1920-х – 1930-х годов /Сост., предисл. и коммент. Е. В. Грековой. – М.: Правда, 1989. – 576 с.
  6. Октябрьская революция в советской прозе: повести и рассказы 20 – 30-х годов. Сб. произведений / Сост. Ю. А. Петровский, О. В. Васильева. – Ленинград, издательство Ленинградского ун-та, 1987. – 648 с.
  7. Лирика 30-х годов. – Ф., «Кыргызстан», 1972. – 475 с.                                                                                                                                   М. Булгаков. Записки на манжетах. – Любое издание.
 
[1]  Л.Троцкий писал: «Между буржуазным искусством, которое изживает себя в перепевах или в молчании, и новым искусством, которого ещё нет, создаётся переходное искусство, более или менее органически связанное с революцией, но не являющееся в то же время искусством революции. Борис Пильняк, Всеволод Иванов, Николай Тихонов и «серапионовы братья», Есенин с группой имажинистов, отчасти Клюев были бы невозможны – все вместе и каждый в отдельности – без революции. <…> Они не охватывают революции в целом и им чужда её коммунистическая цель. Они не художники пролетарской революции, а её художественные попутчики, в том смысле, в каком это слово употреблялось старой социалдемократией. Если внеоктябрьская (по существу противооктябрьская) литература есть умирающая литература буржуазно-помещичьей России, то литературное творчество попутчиков есть своего рода новое, советское народничество, без традиции старого народничества и – пока – без политических перспектив. Относительно попутчика всегда возникает вопрос: до какой станции? Этого вопроса нельзя сейчас, однако, предрешить и в самой приблизительной степени. Разрешение его зависит не только от субъективных свойств того или иного из попутчиков, но главным образом от объективного хода вещей в ближайшее десятилетие» (2, с. 55-56).   
[2] Познания и интересы А. Богданова были широки и многообразны, а сам он, несмотря на приятие концепции «классово чистой» пролетарской культуры, был интересной и яркой личностью своей эпохи. Ещё до Октябрьской революции он писал романы-утопии о будущем социализма («Красная звезда», «Инженер Мэнни»). Будучи медиком по профессии, в первую мировую войну он был лазаретным врачом, а в 20-е годы возглавил первый Институт переливания крови. В 1928 г. он перелил свою кровь студенту, больному туберкулёзом. Тогда использовался только прямой способ переливания крови, и Богданов заразился туберкулёзом. Студенту он помог, а сам вскоре умер.
[3] Центральный комитет Российской социал-демократической партии (большевиков); позже эта партия была переименована в РКП (Российскую коммунистическую партию), затем в ВКП (Всесоюзную коммунистическую партию), затем – в КПСС (Коммунистическую партию Советского Союза).


© Copyright: Лина Яковлева, 23 марта 2022

Регистрационный номер № 000296536

Поделиться с друзьями:

«ЖИЗНЕСТРОЕНИЕ» И ТВОРЧЕСТВО. Глава 3. Госзаказ или свобода творчества?
Предыдущее произведение в разделе:
«ЖИЗНЕСТРОЕНИЕ» И ТВОРЧЕСТВО. Глава 1. Революция и развитие литературы.
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий