Эссе и статьи

К юбилею А.Платонова. Об особенностях философии А.Платонова, проблематике его прозы и своеобразии стиля

Добавлено: 23 августа 2019; Автор произведения:Лина Яковлева 169 просмотров


     28 августа исполняется 120 лет со дня рождения Андрея Платонова – Андрея Платоновича Климентова, замечательного и неповторимого русского писателя с глубоко индивидуальной поэтикой.
     Андрей Платонович Климентов родился 16 (28) августа 1899 года в городе Воронеже в семье слесаря, помощника машиниста железнодорожных мастерских. Он был старшим ребенком, «нянькой» многочисленных братишек и сестренок. Учился в епархиальной школе при Смоленской церкви, затем в четырехклассной городской школе. С детства подрабатывал, помогая родителям. В 1918 г. поступил в Воронежский политехнический техникум, в 1921 г. получил специальность слесаря-электромеханика и опубликовал брошюру «Электрификация». С 1922 по 1926 год работал в Воронежском Губернском управлении (в комиссии по гидротехническим делам), а с декабря 1926 по март 1927 – на Тамбовщине в отделе мелиорации.
     С 1918 г. он сочетал работу по специальности с деятельностью журналиста, до 1922 г. был сотрудником литературного и научно-популярного отделов газеты «Воронежская коммуна». С середины 1920 года он стал подписывать свои статьи «А.Платонов», а затем официально взял себе литературное имя «Андрей Платонов».
      В марте 1927 г. Платонов переехал в Москву и стал сотрудником газеты «Крестьянская правда». С этого времени и начинается его деятельность профессионального журналиста и писателя.
     Ещё до 1927 г. он создал несколько рассказов и повестей, принёсших ему определённую известность в литературных и читательских сферах: «Маркун», «Потомки солнца», «Лунная бомба», «Эфирный тракт», «Епифанские шлюзы», «Антисексус» и др. В 1927 г. они были опубликованы в первом томе его прозы, получившем название «Епифанские шлюзы». Очередной том, собравший новые очерки, рассказы и повести, вышел в том же году под названием «Сокровенный человек», а в 1929 г. в томе «Происхождение мастера» среди других произведений была напечатана экспозиция романа «Чевенгур» (она и дала название книге). В шестом и девятом номерах журнала «Октябрь» за 1929 г. появились рассказы «Государственный житель» и «Усомнившийся Макар». Они вызвали шквал возмущений официозной критики, и с этих пор дорога в печать была для Платонова практически закрыта.
     Следует отметить, что за десять с небольшим лет Платонов, пролетарий по происхождению, приобрел такой большой социальный опыт, что совершенно отдалился от своих классовых собратьев по перу, и с тем большим пафосом был осужден теперь как «идейно чуждый» писатель, клеветник и враг. В нем было уже невозможно узнать автора пролеткультовских по духу стихов сборника «Голубая глубина», вышедшего в свет еще в 1922 г.
        Что возмущало в Платонове «пролетарских» критиков?
     Скорее всего, то же, что и работников административно-политического аппарата. Известно, что в 1921 г. Платонова, принятого в 1918 г. в РКП(б), вычеркнули из партийных списков якобы за отказ участвовать в субботнике (на деле субботник был плохо организован, и Платонов возмущался этим), а в 1926 г. отказались от повторного приема писателя в большевистскую партию. Не нужен был трезвый критический склад ума, хотя Платонов и ратовал на деле за успехи социалистического строительства.
     А Платонов не просто обладал трезвым критическим мышлением, он привлекал к анализу социально-политической ситуации в Союзе и своих читателей. Ещё в пору работы над повестью «Епифанские шлюзы» и очерком «Город Градов» ему открылось, что существует и во все времена процветает идеология бюрократизма и властолюбия, которая является великой тормозящей силой любых преобразований на благо трудящихся людей. В очерке «Город Градов» писатель уже предупреждал современников о начавшемся процессе подмены ценностей. «Мы за-мести-те-ли пролетариев! – откровенничал его герой, советский чиновник Шмаков. – Всё замещено! Всё стало подложным! Всё не настоящее, а суррогат!» (1, с.24). В очерке «Че-Че-О» (написанном совместно с Б.Пильняком) высказывались сожаления по поводу гибели прекрасных проектов и идей, а также по поводу диктата чиновников, окружённых «секретареподобными женами и женоподобными секретарями» (2, с.318). Вместе со своими единомышленниками-персонажами автор понимал, что в процессе этих подмен терялась вера в возможность преобразований во благо трудящихся и рождалась «скрытность и задумчивость рабочего советского человека» (2, с.325).
     Показателен рассказ «Усомнившийся Макар». Характерно его начало: «Среди прочих трудящихся масс жили два члена государства: нормальный мужик Макар Ганушкин и более выдающийся – товарищ Лев Чумовой, который был наиболее умнейшим на селе и, благодаря уму, руководил движением народа вперёд, по прямой линии к общему благу» (3, с.261. — Курсив мой. — Л.Я.).
     Важное место среди авторских приёмов изображения в рассказе занимают ирония и гротеск. Характеристика каждого персонажа здесь складывается из столкновения его самооценки, оценки его другим персонажем, описания его деятельности автором и прямой авторской оценки. О Макаре тут сказано очень мало: названо имя, наводящее на предположение о его бедственных приключениях в дальнейшем (по ассоциации с поговоркой «Куда Макар телят не гонял»), указана фамилия, от которой остаётся впечатление «детскости» (психики? души героя?), но, главное, в авторской речи признана нормальность этого героя (не сумасшедший человек), а тем самым уже посеяны в читательской душе сомнения в такой же нормальности второго персонажа, и отклонения от нормы сразу же подтверждаются в дальнейшем тексте: он – «более выдающийся». Усомнившийся в умственных способностях второго героя читатель ещё более укрепляется в своих сомнениях, узнавая имя и фамилию героя, а также то, что он руководит «движением народа вперёд, по прямой  линии к общему благу». Чрезвычайно характеристично сочетание смысловых оттенков имени и фамилии «Лев Чумовой»: понятно, что речь пойдёт о болезненно одержимом каким-то фантомом человеке, который, тем не менее, действует путём натиска и принуждения (лев – царь зверей, чума – смертельная болезнь, всегда грозящая эпидемиями). Возникает ощущение опасности, исходящей от этого человека, и оно подкрепляется дальнейшей частью фразы и всем дальнейшим повествованием. «По прямой линии к общему благу» не ходят, так как неизвестно, где она, какова и в чём состоит, эта прямая линия к общему благу, если только общее благо – это не мираж, на котором зациклено больное сознание «товарища Льва Чумового», о котором автором поначалу утешительно сказано, что он – «наиболее умнейший», а затем сразу же уточнено, что наиболее умнейший он, оказывается, только в масштабах родного села (очевидно, дело не в его уме, а в его амбициях, — понимает читатель). Само слово «товарищ» здесь есть сигнал о руководящей должности (конечно, в сознании читателя уже возникло сомнение, что такой человек ей соответствует).
     Из дальнейшего развития сюжета выясняется, что Чумовой стремится к власти и, чтобы достигнуть цели, сознательно прививает таким, как Ганушкин (доверчивое «дитя природы»), заниженную самооценку. В его праве на это Макар рано или поздно и усомнится, а усомнившись, найдёт способ восстановить справедливость.
    Рассказ выдержан в сказочной форме. Каламбуры и парадоксы составляют здесь уже отличительную особенность новой авторской стилевой манеры, той самой, что будет характерна для всей зрелой прозы Платонова.
     Рассказ поднимает множество проблем и проводит любимые платоновские идеи. Правомерны ли амбиции властолюбцев, если они не подкреплены реальными доказательствами их нужности на руководящем посту? Допустимо ли пренебрежение тем же народом, которым руководишь? Следует ли беспрекословно покоряться «товарищам Чумовым» и тем «научным людям», которые маскировки ради «смотрят вдаль», а, между тем, не видят рядом своих сограждан с их сегодняшними нуждами и заботами (ведь недаром один из таких у Платонова (кремлёвский работник!) оказывается на деле мёртвым телом)? А главное, допустимо ли народу смиряться с участью покорного вола, соглашаясь, что он годен лишь для чёрного физического труда (рождён лишь с умными руками), тогда как умные головы исключительно-де привилегия какой-то неведомой касты управленцев? А если эти претенденты на роль вождей – Чумовые?.. Эти проблемы не потеряли актуальности и ныне, а в платоновскую эпоху его рассказ произвёл впечатление разорвавшейся в пролетарском тылу бомбы. Он предварил собою проблемную, публицистическую по внутреннему содержанию и вместе с тем глубоко философскую повесть «Котлован».
     Рассказ «Усомнившийся Макар» давал рекомендацию к действию: воспротивиться диктуемому сверху разделению на «умные руки» и «умные головы», устранить из руководства «Чумовых товарищей», заменив их Макарами, которые на руководящих должностях стали бы думать и действовать «настолько просто, что и сами бедные могли думать и решать так же». Результат: «трудящиеся стали думать сами за себя на квартирах» (3, с.275).
    По поводу последнего рассказа с осуждением Платонова в печати выступил сам тогдашний Генеральный секретарь РАППа Леопольд Авербах (со статьей «О целостных масштабах и частных Макарах»). В ней говорилось: «Рассказ Платонова – идеологическое отражение мелкобуржуазной стихии. <…> Рассказ в целом вовсе недвусмысленно враждебен нам!». Авербах мотивировал свое утверждение следующим образом: «Наше время требует от советского писателя действительной помощи рабочему классу в идущей сегодня борьбе и за новые дома, и за новую «душу». Партия наша отнюдь не похожа на «научного человека», ибо партия наша – отнюдь не партия Чумовых, а партия большевиков, дающих решительный отпор всяким мелкобуржуазным колебаниям и в своей среде <…>, ибо партия наша – лучшее, что есть в пролетариате, ибо партия наша такова и так руководит строительством социализма, что она снимает всякую возможность противопоставления «целостных масштабов» «частным Макарам». «Писатели, желающие быть советскими, должны ясно понимать, что нигилистическая распущенность и анархо-индивидуалистическая фронда чужды пролетарской революции никак не меньше, чем прямая контрреволюция с фашистскими лозунгами. Это должен понять и А.Платонов» (4, с.543 – 544).
     Критик Раиса Мессер в статье «Попутчики второго призыва» (1930) писала: Платонов  — писатель, «который тащит сознание назад, к статике, к утверждению самодовлеющей ценности мелкого человека, возводимого в символ, в программу». «Творческий метод Платонова реакционен, — утверждала она, — потому что реакционна его классовая идеология, идеология той части мелкобуржуазной интеллигенции, которая стоит над пролетарской революцией и не видит подлинного смысла» (5, с.143).
      Так пролетария Платонова обвинили в руководствовании мелкобуржуазной идеологией.
   В 1931 г. Платонову удалось опубликовать в журнале «Красная новь» повесть «Впрок» с подзаголовком «Бедняцкая хроника». В ней отразилось трезвое восприятие писателем процессов коллективизации и раскулачивания, а также его собственное понимание интересов и нужд крестьянства. Известно, что повесть дошла до Сталина и что тот написал на её тексте: «Сволочь». В следующих номерах «Красной нови» появилась статья входившего в руководство РАППа А.Фадеева «Об одной кулацкой хронике», где Платонов характеризовался как «кулацкий агент», который уже несколько лет разгуливает по страницам советских журналов в маске «усомнившегося Макара» (6, с.54).
     С тех пор при жизни Платонова в печать лишь изредка просачивались его отдельные произведения. Платонова оставили на свободе. «Мне кажется, — говорила в интервью дочь писателя, — Сталин считал, что народ не поймёт Платонова. Он для избранных. И по этой причине не страшен ему в данный момент. По той же причине сохранили Пастернака. Платонов был для него юродивым. Он был не на виду, жил тихо, семейно, не посещал салонов. А чтоб помешать работать – убрали сына. Пятнадцатилетнего мальчика обвинили в подготовке убийства Сталина и сослали. Умер он двадцатилетним» (7, с.6).
    Платонов пережил много тягот. В Великую Отечественную войну он был фронтовым корреспондентом газеты «Красная звезда»; под Львовом его тяжело контузило, завалило землёй (пострадали, будучи отбиты, оба лёгких). После до самой смерти он болел туберкулезом и жил с семьёю на пенсию инвалида первой группы. Сразу после войны в печати появился его рассказ «Возвращение» («Семья Иванова»), констатировавший, вопреки «теории бесконфликтности», массу проблем в мирной жизни, и против писателя вновь была развязана кампания преследования, его обвинили в клевете на советскую действительность. Умер он 5 января 1951 г.
      Даты создания и даты публикации  произведений Платонова отделены друг от друга десятками лет. Так, роман «Чевенгур» создан в 1929 г., а опубликован в Союзе в 1988; рассказ «Юшка» (1-я половина 30-х) опубликован в 1966; повесть «Котлован» (1-я полов. 30-х) – в 1987; повесть «Ювенильное море» (1932) – в 1986; пьеса «14 красных избушек» (1932) – в 1987; пьеса «Высокое напряжение» (1932) – в 1986; пьеса «Шарманка» (1934) – в 1988; пьеса «Ноев ковчег» — в 1993. Повесть «Джан», законченная в 1936 г., в сокращении появилась в свет во времена «оттепели», в 1964 г., а полностью – в 1970. Роман «Счастливая Москва», над которым писатель работал в 1932 – 1936 г.г., был напечатан в журнале «Новый мир» в 1991 г.
     Проза А.Платонова считается трудной для восприятия. Как отмечает Михаил Золотоносов, «одно и то же явление, событие он описывает сразу двумя культурными кодами, сразу в двух системах понятий: с одной стороны, архаической (мифологической), с другой стороны, современной (социально-политической и конкретно-бытовой), Эти системы накладываются друг на друга, и тогда возникает тот феномен, который проще всего, минуя аналитические определения, назвать «прозой Платонова» (8, с.189). Но своеобразен и сложен не только стиль Платонова-художника, своеобразна и нетрадиционна философия Платонова-мыслителя, нашедшая воплощение в его рассказах, повестях, романах, пьесах.
     Взгляды А.Платонова сформировались  под воздействием философии видного русского мыслителя Николая Фёдорова (1829 – 1903), автора двухтомной «Философии общего дела».
     Объектами познания Н.Фёдорова были природа и человек.
    Фёдоров считал, что природа – это не только окружающая нас совокупность живого и неживого, но и определённый способ и принцип существования, который стоит на взаимном вытеснении и борьбе. По его мнению, человек – разумное, мыслящее существо – должен найти другой принцип существования. Посредством всеобщего познания и труда человечество призвано овладеть стихийными разрушительными силами вне и внутри себя; выйти в космос для его активного освоения и преображения, обжить этот космос, изменить все в нем к благу людей и начать новую эру существования, добившись своего нового статуса в мире, обретя бессмертие и воскресив всех умерших ранее людей.
     Учение Н.Фёдорова в свое время оказало влияние на Ф.Достоевского, К.Циолковского, В.Вернадского. В пору массового энтузиазма первых пятилеток многие молодые люди в Союзе зажглись верой в абсолютную силу человеческого разума, в возможность победы над смертью. Отзвуки этих теорий и надежд слышны, например, в поэме В.Маяковского «Про это», где создан  образ «мастерской человечьих воскрешений» и звучит страстная просьба лирического героя: «Воскреси! Своё дожить хочу!».
     Платонова не смущала фантастичность фёдоровских гипотез. Он говорил: «Невозможное – невеста человечества, и к невозможному летят наши души». Будучи ещё в юности потрясённым созвучием собственных настроений и чаяний фёдоровским идеям, Платонов пытался популяризировать эти идеи, одновременно пробуя представить себе способы их реализации. Это нашло отражение в ранней прозе писателя и особенно в рассказе «Потомки солнца».
    Но уже тогда Платонову открылись противоречия, неизбежные при попытках реализации фёдоровских проектов. В «Потомках солнца» явственно авторское осознание того, что форсировать познание мира и постижение тайн бессмертия человечество может только в ущерб решению иных человеческих проблем, только бросив все интеллектуальные силы и резервы на достижение этой цели как единственной. Во что же оно превратится, пока будет искать решение проблемы, которую сочло главной? Картина, нарисованная в «Потомках солнца», утопична и страшна:
     «Социальная революция совершилась быстро, всесветно и без страданий, ибо стала вторая задача – восстание на вселенную, реконструкция её, переделка её в элемент человечества – иэта новая, великая и величайшая революция одним своим преддверием, одним дыханием, выжигающим всё бессильное и ошибочное, уже истребила гнилые мистические верхи человечества, оставив лишь людей без чувств, без сердца, но с точным сознанием, с числовым разумом, людей, не нуждающихся долго ни в женщинах, ни в пище и питье и видящих в природе тяжёлую свисшую необтёсанную глыбу, а не бога, не чудо и не судьбу.
     Остались люди верящие в свой мозг и в свои машины, и было просто, тихо и спокойно на земле, даже как-то чисто, все видели опасность (угрозу космической катастрофы. – Л.Я.), но не дрожали от нее, а сгрудились, сорганизовались против неё. Получилось так: всё человечество и вся природа – враг против врага, а между ними толстым слоем машины и сооружения. <…>
     Из племён, государств, классов климатическая катастрофа создала единое человечество, с единым сознанием и бессонным темпом работы. Образ гибели жизни на земле родил в людях целомудренное братство, дисциплину, геройство и гений.
     Катастрофа стала учителем и вождём человечества <…>. И так как все будущие силы надо было сконцентрировать в настоящем – была уничтожена половая и всякая любовь. Ибо если в теле человека таится сила, творящая поколения работников для длинных времён, то человечество сознательно прекратило истечение этой силы из себя, чтобы она работала сейчас, немедленно, а не завтра. <…>
     Сам я, кто пишет эти слова, пережил великую эпоху мысли, работы и гибели, и ничего во мне не осталось, кроме ясновидящего сознания, и сердце моё ничего не чувствует, а только качает кровь» (9, с.400 – 402. – Выделено всюду мною. – Л.Я.).
    Платонов смог увидеть трансформацию самого человека в бесчувственного робота в случае доведения до абсурда идеи переделки мира, и результаты этой трансформации не устроили писателя. Недаром, когда незаметно стала совершаться подмена идеалов и идей (из идеи спасения человечества от гибели в идею вечного преобразования как самоцели), его персонаж-рассказчик стал чем-то вроде отшельника, оставшись на пустой, покинутой всеми Земле. «Почему я остался здесь?  Об этом не скажу даже себе. Наши пути разошлись – теперь два человечества: оно и я» (9, с.404). «Оно» — то, что «почувствовало одиночество и зов тоски и, влюбленное в мир, ушло искать единство с ним», забыв, что преобразования начались и имели смысл ради обеспечения жизни на родной Земле. Платоновский герой – тот, кто осудил эту инерционную устремленность, что-то вроде азарта, и понял: «Но эта человеческая любовь – не есть чувство, а раскалённое сознание, видение недоделанного, мятущегося, бесцельного, нечеловеческого космоса», когда «человек любит не человеческое, противоречивое ему, и делает его человеческим (приспосабливает для себя. – Л.Я. – Курсив везде мой. – 9, с.404)». Рассказчик «Потомков солнца» свободен от такой любви (от влюблённости в мир и в свою преобразовательную мощь); хотя он и говорит, что в нём тоже осталось только сознание, очевидно, его сознание не приемлет произошедшей «роботизации» человечества и обезлюдевшей Земли. Поэтому он, оставшись на родной планете, работает над проникновением в тайну бессмертия для людей, чтобы получить возможность воскресить давно умерших и тем самым, во-первых, вновь населить Землю, а во-вторых, возродить человеческое начало, потому что умершие ещё не были машиноподобными преобразователями, а были людьми с сердцем и душой.
     Итак, размышляя над фёдоровскими теориями, Платонов извлекает из них и пропагандирует лишь близкое ему, то, что не противоречит идеалам гуманизма, и отвергает то, что работает на идею роботизации сознания, неизбежной в процессе сосредоточения на идее «переделки мира». Невозможно не заметить здесь двух важных вещей. Во-первых, близости  А.Платонова Е.Замятину во взглядах на пути достижения прогресса (Замятин ещё в «Островитянах», а затем в романе «Мы» тоже отверг идею «машиноравности человека» и «математического счастья»). Во-вторых, свободы сознания пролетария Платонова от классовой идеологии и болезни «классовой ненависти». Платонову близка, как мы видим, идея «целомудренного братства» всех людей ради улучшения перспектив земного существования, во всяком случае, он понимает, что за короткую человеческую жизнь, пока ещё не открыты тайны бессмертия, каждый  современник имеет право на человеческое счастье, и человека нельзя превращать лишь в орудие достижения счастья будущих поколений.
     Это понимание и эти взгляды развели Платонова с его собратьями по перу – пролетарскими писателями. Они исповедовали классовую идеологию и классовую борьбу как основу для переделки мира (и неизбежно впадали в крайность, требуя продолжения борьбы ради борьбы или борьбы ради блага класса-гегемона); он – стремление к реальному улучшению условий человеческого существования. Они увидели в нём врага и проповедника «чуждых идей». В пору глобальных социальных потрясений и торжества классового сознания гуманистические, общечеловеческие идеалы и ценности, защитником которых становился Платонов, не могли не встретить  противостояния пробивших себе дорогу к власти политических сил. Это предопределило судьбу писателя.
     Однако Платонов оставался верен себе. В письме М.Горькому он написал: «Меня убьет только прямое попадание по башке» (5, с.142). В эпоху формирования новой «религии» (религии классовой борьбы, воспитывавшей слепую верность её канонам, покорность её вождям и классовую ненависть), существуя в самом центре приложения её пропагандистских усилий – в пролетарской среде, в составе первого поколения новых интеллигентов, – Платонов упорно пытался воплотить в своём творчестве собственные, свободные от политических догматов взгляды. Конечно, он не был, как М.Булгаков, изначальным сторонником идеи Великой Эволюции и противником социальных экспериментов. Но он, в отличие от своих «классовых братьев», рано и ясно понял, что даже десяток социальных революций не обеспечит улучшения благосостояния никакой социальной группе, если люди не устремятся к интеллектуально-познавательной деятельности, направленной на постижение тайн природы и бытия. Он не связывал прогресс только с идеей социальной революции, он связывал его с целенаправленным и сознательным использованием гносеологических возможностей человеческого интеллекта. Безусловно, он полагал, что для познания мира человеком нужны определённые условия существования (не только высокий уровень развития техники, но и элементарные удобства жизни, материальный достаток), а в дореволюционной России он, выходец из рабочей семьи, таких удобств и благ не видел, почему и считал необходимой смену политического руководства страны и передачу власти подлинным представителям народа. Но социальную революцию он мыслил преходящим моментом, после чего, по его мнению, должна была начаться реализация планов научного познания и преобразования Природы-Космоса. Реальная же послереволюционная действительность в СССР заставляла его сожалеть, что силы и резервы народа направляются в ложное русло. В письме писателя его жене, Марии Александровне, мы находим его признания и объяснения: «Мои идеалы однообразны и постоянны. Я не буду литератором, если буду излагать только свои неизменные идеи. Меня не станут читать. Я должен опошлять и варьировать свои мысли, чтобы получились приемлемые произведения. Именно – опошлять! А если бы я давал в сочинениях действительную кровь своего мозга, их бы не стали печатать» (10, с.6).
     «Сверхзадача» Платонова двухслойна: во-первых, противостояние примитивной революционно-классовой идеологии, во-вторых, пропаганда интеллектуального познания мира и приобщения к научному постижению тайн и загадок бытия.
     Недаром в его творчестве так част образ ребёнка, познающего природу и жизнь. В общем контексте платоновского творчества он получает значение образа-символа всего человечества. Так, в рассказе «Цветок на земле» маленький Афоня упорно хочет узнать «про всё» и, наставляемый мудрым дедушкой Титом, ставит перед собой цель «допытаться у цветов, как они из праха живут», «мёртвую сыпучую землю обращают в живое тело» (11, с.508).
   Это – одна из любимых идей Платонова: найти такой способ существования, который не был бы основан на взаимном вытеснении и борьбе, научиться строить своё благо лишь посредством мобилизации каких-то собственных сил, не нанося ущерба существующему рядом.
     С этих позиций и человек не мнится ему объектом поклонения, ибо он вовсе не «царь природы», если не умеет того, что могут любые растительные организмы; по сравнению с ними, он хищник, а, по Платонову, это его никак не красит. Он должен постигнуть неведомые ему, но известные другим природным организмам законы, причем должен поспешить с познанием, так как развитие не стоит на месте и, возможно, человечество уже перешагнуло пору  не только младенчества, но и зрелости, и неуклонно движется к смерти, так что, промедлив, можно и опоздать совсем.
     Конечно, Платонов знал, что биологическая структура растительного и животного организмов различна; приведённый пример и есть как раз образец «опошления» писателем его заветных мыслей, приспособления их к восприятию неподготовленным (да к тому же революционизированным) массовым сознанием.
    На этапе художнической зрелости у Платонова сложилась собственная, глубоко оригинальная поэтическая система. Он использовал поэтику метафорического контекста, ассоциаций и  символов. Разобравшись в ней, можно найти ключ к пониманию прозы Платонова.
      С чего начинаются, из чего вырастают платоновские метафоры?
     Литературоведы и лингвисты давно обращали внимание на то, что «писатель не озабочен переносом окружающего, природы или человека, как они есть. У него мысль о мире формирует сам окружающий мир». «Эта мысль рождается на глазах через рождение слова. У Платонова поразительная способность мыслить в самой фразе – словами, их сочетанием и столкновением. Мысль идёт наикратчайшим путём, ярко и точно, как вспышкой молнии сваривая любые слова, самые нужные, не обращая при этом внимания на необходимые логико-грамматические швы. Каждое предложение у Платонова – не фотография или образ кусочка мира, а именно мысль о мире, но мысль, мучающаяся чувством. Точнее, эта мысль ещё не покинула «детского места» своего созревания, богатого кровеносными сосудами сердечного питания. Она не успела иссушиться головной средой её обычной дальнейшей жизни» (10, с.37. –  Здесь и выше курсив автора. – Л.Я.).
     «Творец предельно сознательный и аналитичный, Платонов сумел воплотить свои намерения, свои «однообразные» и «постоянные» идеалы в глубинно-«клеточном» слое текста, не греша ни на йоту риторикой, даже самой утопично-художественной. Можно сказать, что он мыслит в грамматике, передавая многомерный взгляд, парадоксальную логику, сверхумное видение неожиданным подбором и сочетанием слов, лексических и синтаксических конструкций, взрывающих норму, но разящих по смыслу. Этому способствовала и единственная в своем роде послереволюционная ситуация, когда народное, «неучёное» сознание (а носителями его и являются многие герои писателя), атакованное устрашающе-«учёной», директивной, мнящей себя непогрешимой (так и воспринятой этим сознанием) идеологией-фразеологией, тем не менее не отключилось от забытых, вековых душевных, нравственных представлений», — пишет С.Семёнова. – «На сшибке этих двух потоков и высекается искра авторской мысли и отношения. Весь платоновский текст искрится, блещет, буквально горит этой мыслью» (3, с.37. – Курсив мой. – Л.Я.).
      Убедимся в этом.
    Вот как, например, точно по смыслу и образно-ярко охарактеризована в речи персонажа повести «Котлован» социально-политическая ситуация в Союзе 20-х годов: «Всё равно земля вскопана, кругом скучно – отделаемся, тогда назначим жизнь и отдохнём» (12, с.181. – Здесь и далее в платоновском тексте курсив мой. – Л.Я.). В этой реплике, передавая речь героя, автор, столкнув смыслы слов, предложил читателю своё видение происходящего (да и самого социально-психологического типа, представленного в Чиклине): заданность обществу неотменимой задачи, несвободу людей от неё, желание поскорее избыть предписанные обязанности; общую погружённость в труд ради исполнения этих обязанностей, неполноценность людского бытия (оказывается, в их восприятии это не жизнь); устремлённость к установлению полноценного бытия, но такого, чтобы оно по всем меркам (в том числе и официальным) считалось законным и человек, ничего не опасаясь, мог пользоваться правом на отдых и собственный, личный быт.
     Действительно, автор с его личным сознанием присутствует «в каждой клеточке» текста, в самом переплетении нитей, образующих его ткань, и заставляет видеть окружающую действительность и людей не только через призму его воображения, но и через призму его общественно-политических и нравственно-этических взглядов, призму его отношения ко всему. Он активен, этот автор, в своём воздействии на читательское сознание: он заставляет обращать внимание именно на то, на что ему нужно, своими парадоксами, которые обязательно бросятся в глаза читателю, потребуют раздумий, обычно выходящих за рамки необходимых для усвоения смысла самого художественного текста, но относящихся к осмыслению реального бытия.
    «Назначить жизнь» — своеобразный окказионализм, конструирующийся по примеру выражений «назначить субботник», «назначить слушание доклада», — словом, какое-либо мероприятие. Парадоксальный смысл выражение «назначить жизнь» приобретает от столкновения понятий разного рода, жизнь – не мероприятие. От того, что у кого-то есть право разрешать полноценное существование или не разрешать его, и зависит характеристика этой силы, а значит,  и эпохи, в которую она пришла к власти, диктуя свои законы самой жизни. Но тогда весьма определённым образом характеризуется и уровень развития общества (как уровень общественной и личной нравственности, так и уровень личностного развития). Приведённое высказывание насчёт возможности назначить жизнь принадлежит у Платонова рядовому труженику, и это позволяет сделать заключение о том, что бывшие социальные низы, во-первых, приняли нормативность заорганизованности их бытия, а во-вторых, питают иллюзорные надежды, что решение вопросов в подобных глобальных масштабах – прерогатива их самих, а не власти.
    Однако рассмотренный нами пример – только одна «клеточка» текста. Каждая следующая предложит новый материал для раздумий. Поэтому, чтобы проникнуть в глубину авторского замысла, нужно не только воспринять и осмыслить каждый из подобных примеров – подобную «клеточку», — но и постараться увидеть цельный смысл всего произведения.
     Конечно, платоновские парадоксы весьма реалистично отражают жизненные парадоксы, на которые богата была платоновская эпоха. Это имеет место по той причине, что Платонов верно уловил самую суть эпохи – лживую, лицемерную, основанную на фальши, подтасовке, подмене, прикрытых красивыми лозунгами, направленными на одурманивание, оболванивание малограмотных масс трудящихся, запутывание их с целью отдалить прозрение. Но нельзя останавливаться в постижении смысла платоновских произведений только на восприятии каждой «клеточки», с её чаще всего бросающимся в глаза социально-политическим смыслом, изолированно. Надо учитывать, что каждый элемент структуры платоновского текста связан с последующим, а все вместе они сцепляются в единый текст с легко прочитываемым подтекстом. Платоновские парадоксы – не просто средства конструирования художественного текста на уровне языка, это средства поэтики на уровне содержательной формы. Путь читателя, вслед за автором, лежит от окказионализмов на языковом уровне к образам-персонажам и сюжетным коллизиям, а через них – к осознанию важности принципа мотивной структуры произведения и к смыслу в целом (конечно, все уровни загружены автором одновременно).

 
Литература
 
  1. Платонов А. Город Градов // Платонов А. Мусорный ветер. Повести. Рассказы. Публицистика. – Таллинн: «Ээсти раамат», 1991
  2.  Платонов А. Че-Че-О // Платонов А. Мусорный ветер. Повести. Рассказы. Публицистика. – Таллинн: «Ээсти раамат», 1991
  3. Платонов А. Усомнившийся Макар // Платонов А. Мусорный ветер. Повести. Рассказы. Публицистика. – Таллинн: «Ээсти раамат», 1991
  4. Авербах Л. О целостных масштабах и частных Макарах // Октябрь, 1929, № 11
  5. Материалы к творческой биографии А.Платонова. 1929 – 1932 г.г. // Новый мир, 1993, № 4
  6. Шубин Л. Сказка про усомнившегося Макара // Литературное обозрение, 1987, № 8
  7. Литературная газета, 1989, № 35
  8. Золотоносов М. Усомнившийся Платонов //Нева, 1990, № 4
  9. Платонов А. Потомки солнца // Платонов А. Чевенгур. – М.: Высшая школа, 1991
  10. Семёнова С. Идея жизни Андрея Платонова // Платонов А. Взыскание погибших. – М.: Школа-Пресс, 1995
  11. Платонов А. Цветок на земле // Платонов А. Взыскание погибших. -  М.: Школа-Пресс, 1995
     12. Платонов А. Котлован. // Платонов А. Взыскание погибших. -  М.: Школа-Пресс, 1995


© Copyright: Лина Яковлева, 23 августа 2019

Регистрационный номер № 000278071

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий