Эссе и статьи

К юбилею А.Платонова. Своеобразие идейно-художественной структуры повести А.Платонова «Котлован»

Добавлено: 24 августа 2019; Автор произведения:Лина Яковлева 128 просмотров


                Центральная идея повести «Котлован» — идея осмысленного существования.
     Реализуется она в тексте способом «от противного», как говорят математики: через показ ущербности существования неосмысленного и через показ его катастрофических последствий.  
     Художественная ситуация «Котлована» отражает положение человека в современном автору социально-политическом устройстве, в том числе отношение к человеку со стороны государства и общества, а также уровень развития общественного сознания и общественной нравственности.
       Безусловно, в повести узнаваемы конкретные реалии социально-исторического времени «великого перелома» в СССР: индустриализация, коллективизация, массовый героизм трудящихся, репрессии против инакомыслящих. Платонов как бы произвёл срез своего социально-исторического времени. Но гораздо ценнее то, что, как и М.Булгаков, он обратился к воспроизведению атмосферы той эпохи, к зарисовкам духовно-интеллектуальной жизни и попытался предложить читателю поразмыслить над тем, куда увлекают его некоторые теории научных людей и состоятельны ли эти теории (в частности, та самая теория любви к дальнему в ущерб любви к ближнему, которая уже была поставлена под сомнение в рассказе «Усомнившийся Макар»).
     Всё, что происходит в художественной реальности «Котлована», можно охарактеризовать одним словом: аномалия.
     Во-первых, потому аномалия, что весь смысл человеческого существования сведён к классовой борьбе и тяжкому физическому труду. «Настал труд», – разъясняет автор (1, с.190)[1], и о том, чтобы «назначить жизнь» и отдохнуть, трудящиеся люди могут только мечтать. «Дневное время проживается одинаковым, сгорбленным способом – терпеньем тела, роющего землю, чтобы посадить в свежую пропасть вечный, каменный корень неразрушимого зодчества» (с.203). Труд словно бы уходит в бездну, он нескончаем. Некоторые ещё верят «в наступление жизни после постройки больших домов», но, как Козлов, боятся, что «в ту жизнь его не примут, если он представится туда жалобным нетрудовым элементом» (с.180).
     Труд строителей нового будущего непосилен, непереносим. Ни болезни, ни иные причины, кроме смерти, не могут облегчить положение трудящихся. «Без сна рабочий человек давно бы кончился», – справедливо отмечает Жачев.
     Условий трудящимся никто не создаёт, и никто их не жалеет. Они лишь орудия построения новой жизни для будущих поколений. Символически звучит призыв: «Пора пошабашить! А то вы уморитесь, умрёте, и кто тогда будет людьми?» (с.183).    
     Вопрос вполне резонный, если учесть, какие требования предъявляются к трудящимся в процессе «социалистического строительства». «Темп тих, – возмущается руководитель работ на котловане Пашкин. – <…> Одну кучу только выкопали» (с.185). Членам РКП(б) рекомендуется «беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм» (с.208). Расширение котлована в несколько раз грозит трудящимся ещё большим ухудшением их положения, и, понимая это, они, как больной Козлов, ищут лазейки, чтобы как-то сохранить своё здоровье и силы. «Каждый из них придумал себе идею будущего спасения отсюда – один желал нарастить стаж и уйти учиться, второй ожидал момента для переквалификации, третий же предполагал пройти в партию и скрыться в руководящем аппарате» (с.202). Спрятаться от непосильного труда на износ, действительно, можно, только пробившись в руководство: ни Пашкин, ни Главный в городе, ни Активист в деревне не изнемогают под тяжким бременем труда; и, видя это, Козлов, понимающий, что для включения его в управленческий аппарат (чужака в круг избранных) ему нужны особые заслуги, пытается добиться этого доносительством на товарищей. К парадоксальному выводу ведёт автор: в случае сохранения подобного положения вещей, в будущем останутся живыми и здоровыми только тунеядцы-«руководители» или потерявшие человеческий облик приспособленцы; недаром блюститель справедливости Жачев говорит о «грядущей сволочи», а вовсе не о прекрасных потомках.
     Разворачивая повествование далее, Платонов показывает, что вожди предпринятой стройки пекутся только о личном благе, пренебрегая теми, кто на своих плечах выносит всю тяжесть будней своего времени. Символически безымянный «Главный в городе» не способен ни уважать труд рабочих, ни ценить его результаты; хлеб, издавна почитаемый у любого народа святыней, вызывает у него, упав со стола, пренебрежительное отношение («Не стоило нагибаться <…>. На будущий год мы запроектировали сельхозпродукции по округу на полмиллиарда» (с.222)). Пашкин, обзаведясь «основательным домом из кирпича, чтобы невозможно было сгореть», и «культурным садом», «где даже ночью светились цветы» (с.190), откупается от Жачева маслом и сливками и укрепляет здоровье эликсирами, тогда как его рабочие, изнемогая под непосильными нормами выработки, питаются одной кашей. Оставляя без внимания материальные условия их существования, он предпочитает «волноваться в театре» и стремится лишь к одному: «угодить наверняка и забежать вперёд партийной линии, чтобы впоследствии радостно встретить её на чистом месте, – и тогда линия увидит его, и он запечатлеется в ней вечной точкой» (с.222). Столь же благополучен деревенский Активист, мечтающий лишь о том, «чтобы район объявил его в своём постановлении самым идеологичным во всей районной надстройке» (с.244). Беспокоясь, что неверно поймёт инструкции, спускаемые сверху, он иногда задумывается о том, не пойти ли ему «в массу», «не забыться ли в общей, руководимой жизни», но быстро избавляется от этих сомнений, потому что не хочет «быть членом общего сиротства» и боится «долгого томления по социализму, пока каждый пастух не очутится среди радости, ибо уже сейчас можно быть подручным авангарда и немедленно иметь всю пользу будущего времени» (с.225).
    Всё руководство затеянной стройки действительно «уже сейчас» имеет «всю пользу будущего времени», трудящиеся же лишены элементарных благ и внимания к себе. Под это положение вещей руководством подведена база: трудящимся объясняется, что общая цель – благо потомков, а своих вождей надо любить и заботиться о них. Многочисленные бытовые эпизоды обнаруживают лицемерие управленцев и разоблачают их порою в самых гротескно-сатирических красках (чего стоит одна только история с петухом в колхозе, руководимом Активистом, или история с пиджаком для больной Насти!). Платонов неуклонно ведёт читателя к мысли, что об успехе предпринятого строительства никто из руководящих работников на самом деле не думает (относясь к этому предприятию как к орудию своего дальнейшего продвижения по службе – вперёд к личному благополучию). Стройка держится исключительно на энтузиазме рабочих.
     Это они, рабочие, самоотверженно отказываются даже от тех мелочей, на которые им дано право, отказываются ради скорейшего наступления обещанного общего счастья, лицемерно обманутые своими вождями, но сохраняющие в себе чувства долга и ответственности. «До вечера долго, – говорит Сафронов, – чего жизни зря пропадать, лучше сделаем вещь. Мы ведь не животные, мы можем жить ради энтузиазма» (с.180). Того же мнения Чиклин: «У меня ещё малость силы осталось до сна», «мы ещё куб или полтора выбросим» (с.181).
     Однако может ли иметь толк дело, затеянное наобум и держащееся только на энтузиазме чернорабочих? Не зря в финале повести до конца не доведён даже сам котлован для закладки фундамента будущего «общепролетарского дома». Его заносит снегом, и в его основании хоронят маленькую девочку, которая не дожила до того, чтобы войти в число счастливых потомков (ради которых задумывался дом и терпелся труд на износ), не стала любимой женой и счастливой матерью, хотя носила «говорящее» имя Анастасия («воскресшая») и воспринималась землекопами в качестве первого звена будущих радостных поколений.
     Литературоведы и критики обращали внимание на то, что сюжетная линия общепролетарского дома слишком явно ассоциируется с библейской притчей о строительстве вавилонской башни, и не без оснований предполагали, что Платонов ставил целью указать на заведомую неосуществимость того дела, на которое советские властные структуры мобилизовали в 20-е годы всё трудящееся население СССР, – дела построения нового общества на основе революционно-классовой идеологии и классовой морали. Ныне из исследований историков, социологов, политологов, экономистов известно, что продуманной и целенаправленной программы строительства социализма у Советского правительства той эпохи не было, что ставка делалась на трудовой героизм масс. Успехи первых пятилеток и объяснялись трудовым героизмом масс, которых бросали на осуществление то одного, то другого крупномасштабного проекта (индустриализация, коллективизация, «ликвидация безграмотности»), каждый из которых оставался начатым и незавершённым, но подавался в официальной печати как успешно реализуемый стремительными темпами. Платонов писал об этих метаниях и лживой пропаганде уже тогда: в сюжете повести отражены и индустриализация (рытьё котлована под фундамент общепролетарского дома), и коллективизация и раскулачивание (деятельность землекопов в деревне под руководством сельского Активиста), и «ликбез». Показана Платоновым и безрезультатность всех этих усилий: ни на одном поприще его землекопы не достигли успехов. Повесть действительно заставляла задуматься над этим и задать себе вопросы о причинах такого катастрофического положения вещей. Безусловно, ответ тут ясен: несостоятельная идеологическая основа и отсутствие научно обоснованной программы коренных и долгосрочных реформ не могли сказаться положительно, и по многим показателям Союз оказался надолго отброшенным даже за отметки уровня 1914 года. Но только для того, чтобы указать на это, не нужно было писать повестьхудожественное произведение, и, как ни бросается в глаза публицистическая насыщенность платоновского «Котлована», следует воспринимать его не как материал газетных жанров, наполненный актуальным политическим содержанием, а как произведение искусства слова, где языком этого искусства поведано что-то новое и важное о человеке и его жизни.  При этом не так уж важна жизненная конкретика, а важно то обобщение, к которому приходит художник, проведя свой художнический анализ «проблемной ситуации», сложившейся в обществе.
     Какое же знание открылось Платонову в наблюдениях над своей эпохой и в художественном моделировании жизнеподобных ситуаций?
     Вспомним финальный эпизод: «Колхоз <…>, не переставая, рыл землю; все бедные и средние мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована» (с.280). Землекопы движимы в этом эпизоде уже не идеей сооружения общепролетарского дома во имя счастья грядущих поколений, а идеей спасения, они словно бы устремились в бездну открывшейся им огромной общей лазейки после безуспешных поисков лазеек индивидуальных, они словно бы наконец нашли средство избавления от непосильного труда на износ и от всех страданий своей земной жизни… Похоронив маленькую Настю, они увидели в её смерти долгожданный выход, и теперь они заживо хоронят себя, уходя в котлован как в могилу. Совершенно справедлива и правомерна ассоциация, предложенная А.Павловским: котлован – это бесформенная, бессмысленная яма, яма для братской могилы. Продолжим мысль литературоведа: такая яма бесследно поглотит всех, кто так и не успел оставить свой разумный след на земле.
     Авторский текст повести имеет краткое послесловие: «Погибнет ли эсесерша подобно Насте или вырастет в целого человека, в новое историческое общество? Это тревожное чувство и составило тему сочинения, когда его писал автор. Автор мог ошибиться, изобразив в смерти девочки гибель социалистического поколения, но эта ошибка произошла лишь от излишней тревоги за нечто любимое, потеря чего равносильна разрушению не только всего прошлого, но и будущего» (с.281).
     Изобразив катастрофу, постигшую его героев, когда единственным выходом остаётся смерть – всеобщее самоубийство, Платонов в сюжетных коллизиях повести наглядно представил и причину этой катастрофы. Собственно, упомянутый эпизод финала (уход землекопов во всеобщую могилу) есть одновременно и самостоятельная метафора, и метафорическое завершение авторских наблюдений и размышлений, представленных в сюжетном действии повести. Социальная катастрофа становится следствием духовной катастрофы. Рытьё котлована и было медленным всеобщим самоубийством, но бессознательным, а когда суть ситуации была осознана как тупик, стало уже поздно что-то исправить, и осталось как можно скорее покончить с собственным существованием, то есть пойти уже на сознательное самоубийство.
     Что явилось главной причиной безуспешных попыток реализации громадного проекта? Только ли равнодушие и корыстность руководящих верхов, только ли непродуманность и неосуществимость всей затеи? Но разве не были эти факторы устранимыми, будь они своевременно осознаны и осмыслены землекопами? Конечно, были – при условии активного вмешательства сознательных, аналитически, критически, творчески мыслящих масс в процесс «социалистического строительства», при условии, что народ перестанет быть материалом и станет субъектом созидания. Но такого активного вмешательства сознательных масс не произошло ни на одном из этапов реализации спущенного сверху проекта – просто потому, что массы оказались не способны самостоятельно и творчески мыслить: на протяжении всего развития действия они оставались слепыми орудиями своих вождей, не замечая ни корыстности этих вождей, ни изначальной невоплотимости проекта в жизнь. Поэтому строительство так и не началось, а продолжалось лишь расширение и углубление ямы. Изначально вершилось прямо противоположное действие: вместо сооружения (движения по вертикали вверх, если его изобразить графически) велось рытьё (движение по вертикали вниз), – но этого парадокса никто не увидел. Вся самоотверженность, весь героизм землекопов растратились впустую. Уйдя «навеки в пропасть котлована», они лишь физически (окончательно и закономерно) устранятся от решения проблемы, как давно устранились от этого интеллектуально.
     Платонов ставит и решает в повести, как мы видим, проблему деяния и созерцания.
     Эта проблема поднималась тогда разными писателями, и в просоветской литературе решалась всегда одинаково: посредством утверждения активного деяния как участия в реализации задуманных вождями «гениальных» проектов. В.Катаев в романе «Время, вперёд!», А.Малышкин в романе «Люди из захолустья», Л.Леонов в повести «Соть» и романе «Дорога на океан», Н.Погодин в пьесах «Поэма о топоре» и «Мой друг», а также многие другие эпики и драматурги создали в своих произведениях образ активного участника «социалистических строек», победителя соцсоревнований, беспрерывно наращивающего темп работы и повышающего производительность труда. Платонов решал другую задачу. Всем сюжетом своей повести, всеми её коллизиями и образами он доказывал: любое деяние должно быть осмысленным; деянию всегда должно предшествовать созерцание (наблюдение, осмысление, оценка), оно обусловит решение: участвовать в деянии или нет, а может быть, и противостоять ему; деяние только тогда заслуживает участия, когда оно направлено на созидание, если же оно направлено на разрушение, то участие в нём грозит катастрофой. Этот смысл актуализирует повесть «Котлован» в любые времена.
     Вся поэтика повести и есть средство Платонова объяснить, на что было направлено деяние, в котором в качестве слепых орудий приняли участие землекопы, и во что оно вылилось, будучи усугублённым этим неосмысленным участием при постоянном наращивании темпов. Своеобразие этой поэтики – в использовании в, казалось бы, эпическом произведении мотивной структуры, что не характерно для повести как эпического жанра.
     Обратимся к языку образов, коллизий и деталей, внимательно вникая в изображение действительности, природы, людей, их действий,  и учитывая, что лишь единственный герой предпринимает здесь попытку созерцания – странный для всех Вощев, однако и ему удаётся разглядеть слишком мало, не случайно же повествование здесь не доверено ему, а ведётся от лица автора.
     А.Харитонов справедливо замечает: «Первая глава повести и её заключительный эпизод оказываются «эмбрионом» всего «Котлована», не только намечая все основные философские темы произведения, но и заключая в себе в свёрнутом виде его важнейшие сюжетные мотивы. В этой главе в своих главных чертах закодирована философская, этическая и эстетическая система повести, представлены основные элементы её предметного мира и даже «анонсированы» сюжетные роли некоторых героев «Котлована», пока ещё не вступивших в действие. Пионерка, за которой наблюдают Вощев и инвалид, обернётся в повести девочкой Настей; кузнец Миша – медведем-молотобойцем; на автомобиле, который чинят «от бездорожной езды», будет передвигаться председатель окрпрофсовета товарищ Пашкин, а безногий калека придёт на котлован и будет известен под фамилией Жачев. Есть даже указание на время, которое отпущено автором для развития предстоящих событий – «умерший палый лист», которому «предстоит смирение в земле»; «смирение листьев в земле» связано с наступлением зимы – и повесть закончится зимой» (2, с.72).
     В первой же главе своей повести Платонов «даёт читателю урок своего художественного языка. Начало произведения – установление коммуникации автора с читателем; писатель особенно тщательно задаёт здесь код произведения, вводит и начинает характеристику основных мотивов, образов, понятий; приступает к разработке сквозных тем произведения, исподволь подготавливает появление тем новых и выводит на сцену типы, или первообразы, его главных героев» (2, с.72).
     Тему неосмысленного существования развивают несколько основных мотивов: мотив непонимания людьми смысла производимых действий, мотив метаморфоз («роботизации» и «озверения» людей), мотив грусти природы без вмешательства организующего человеческого интеллекта; тему следствий неосмысленного существования – мотив разрушения, мотив умирания всего живого, мотив Настиной болезни и смерти и т.д.
     Любой мотив всегда вводится ключевым словом или эпизодом в первой главе и проходит через всю повесть. В его «выстраивании» участвуют «говорящие» имена и названия и метафоры разных уровней: от иносказательных и метафорических деталей до метафорических сюжетных коллизий.
     Мотив непонимания людьми производимых действий, или мотив неосознанности поступков и места человека в мире, вводится и закрепляется поначалу посредством прямых авторских указаний: «Вощев не знал, куда его влечёт» (с.170); «Вощев <…> не знал – полезен ли он в мире, или всё без него благополучно обойдётся?» (с.171); «Но вскоре он почувствовал сомнение в своей жизни и слабость тела без истины» (с.172); «Всё живёт и терпит на свете, ничего не сознавая, – сказал Вощев близ дороги и встал, окружённый всеобщим терпеливым существованием. – Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убеждённое чувство и взяли его себе» (с.173). «Упраздняя старинное природное устройство, Чиклин не мог его понять» (с.179); «Чиклин, не видя ни птиц, ни неба, ни земли, не чувствуя мысли, грузно разрушал землю ломом» (с.183); «Прушевский знал, что там нет ничего кроме мёртвого строительного материала и усталых, недумающих людей» (с.183).
     Затем ощущение бесприютности человека в жизни, заверченной кем-то по неизвестному обыкновенным людям плану, подкрепляется авторскими иносказательными описаниями: «Производитель работ медленно отошёл. Он вспомнил своё детство, когда под праздники прислуга мыла пол, мать убирала горницы, а по улице текла неприютная вода, и он, мальчик, не знал, куда ему деться, и ему было тоскливо и задумчиво. Сейчас тоже погода пропала, над равниной пошли медленные сумрачные облака, и во всей России теперь моют полы под праздник социализма, – наслаждаться как-то ещё рано и ни к чему; лучше сесть, задуматься и чертить части будущего дома» (с.181). Так наравне с прямыми авторскими указаниями начинают функционировать метафорические детали – образы-тропы, образы-ассоциации.
     На уровне сюжетных коллизий рассматриваемый мотив поддерживают такие перипетии, как, например, участие добродушного землекопа Чиклина в раскулачивании, оборачивающемся истреблением крестьян (ему дали новое указание, и он, сам того не осознавая, становится палачом и убийцей); как  выполнение землекопами функций воспитателей по отношению к Насте (они не осознают разрушительности своих педагогических усилий, но именно после обучения ими «классовой грамоте» девочка делает вывод: «Это значит плохих людей всех убивать, а то хороших очень мало»; прекрасный способ умножать число хороших людей!).
     Кстати сказать, Платонов своей авторской волей вкладывает в уста Насти такие тезисы, которые заставляют вспомнить поговорку «Устами младенца глаголет истина». В вышеприведённом Настином умозаключении, например, отзываются ирония и горечь авторских наблюдений над тенденциями эпохи. Действительно, если ликвидировать, выражаясь языком платоновского Жачева, «всю сволочь» (которую таковой считают политические руководители страны), то в живых рано или поздно останутся только они сами, ибо лишь в самих себе они не видят никаких пороков и недостатков, никакой угрозы самим себе. Удивительным образом Настины суждения перекликаются с размышлениями взрослого человека, крестьянина-труженика, которого принуждают вступать в колхоз под угрозой расправы. «Ну что ж, вы сделаете изо всей республики колхоз, а вся республика-то будет единоличным хозяйством!.. <…> – Ликвидировали?! – сказал он из снега. – Глядите, нынче меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в социализм придёт один ваш главный человек!» (с.254).
     Задержим внимание на этом эпизоде: он чрезвычайно важен для Платонова. В романе «Чевенгур» писатель уже вложил подобное высказывание (почти дословно) в уста некоего кузнеца Сотых, а затем реализовал («опредметил») метафору: ввёл в сюжет эпизод физической расправы ревкомовцев над всеми жителями города, казавшимися им «буржуями», в результате чего в живых остались только сами ревкомовцы, всего одиннадцать человек. Повторение похожей коллизии в повести «Котлован» лишь подчёркивает её актуальность для «сверхзадачи» художника, добивающегося включения читательского сознания в аналитическую деятельность по ходу восприятия текста. Но это повторение свидетельствует также и о том, что жизненные реалии и после «Чевенгура» продолжали оставаться неутешительными. Массовое сознание не освобождалось от догм. Платонов терял веру в людской разум и, будучи реалистом, в новой повести отражал уже тупиковую ситуацию – ситуацию общественной глухоты к голосу разума и сердца.
     Чевенгурский кузнец Сотых всё-таки огорошил ревкомовцев. «Мужику от земли один горизонт остаётся, – услышали они от него. – Кого вы обманываете-то? <…> Десятая часть народа – либо дураки, либо бродяги, сукины дети, они сроду не работали по-крестьянски – за кем хошь пойдут. <…> И в партии у вас такие же негодящие люди… Ты говоришь – хлеб для революции! Дурень ты, народ ведь умирает – кому ж твоя революция останется?» (59, с.164). Неодобрительные слова выслушали ревкомовцы и от странника Якова Титыча, и от «рыцаря революции» Копёнкина, и, несмотря на начальные разрушительные действия, впоследствии всё-таки смогли отринуть идею классовой ненависти и принять для руководства идею любви к ближнему – любимую идею Платонова. Это дало им возможность в конечном счёте действительно основать на практике такое общество, в котором узы братства и взаимопомощи стали обеспечивать счастье и радость всех живущих.
     Итак, если бы Платонов не изображал в «Котловане» тупиковую ситуацию, то его авторской волей «крамола», услышанная от крестьянина, должна была бы толкнуть помощников сельского Активиста к размышлениям. Но, хотя у Чиклина «захватило дыхание» и он даже «бросился к двери и открыл её, чтоб видна была свобода» (с.254), к самостоятельному мыслительному усилию он не способен, так как привык к роли исполнителя, к роли слепого орудия чьей-то высшей воли; сам его порыв распахнуть дверь свидетельствует об этом: он бежит за доказательствами, он уверен, что за дверью «кулацкого» дома уже живёт та новая эра, о которой твердит ему радио, и он «предъявляет» эту эру непокорному мужику. Но в том-то и дело, что эра «свободы» не может быть увидена за дверью никем, кроме тех, чьё замороченное сознание страдает миражами, а иных героев-тружеников в «Котловане» попросту нет. Даже Вощев, хоть и ищет истину, в отличие от землекопов, не осознаёт масштабов обмана, которым опутали народ, до самого финала, да и затем ему открывается лишь частичка истины.
     Потому-то такую большую смысловую нагрузку несёт в повести мотив метаморфоз («роботизации» и «озверения» людей). Развивая его, Платонов демонстрирует читателям сущность современного ему человека, потерявшего способность к размышлениям и к различению добра и зла. Персонажи Платонова поэтому недаром напоминают замятинских запрограммированных «нумеров» из романа «Мы».
     Мотив метаморфоз, происходящих с человеком (превращений его либо в робота, либо в зверя, руководящегося рефлексами, а не интеллектуальной деятельностью), заявлен и развит также на разных уровнях: от лексического до сюжетного. На метафорический подтекст работает любая «клеточка» текста, независимо от того, какую ткань она «представляет»: авторское повествование, речь персонажа, диалог, восприятие чего-либо героем и т.д. Вслушаемся, например, в сентенции жестокого правдолюбца Жачева: «Ты думаешь, — говорит он, наблюдая за расправой над крестьянами, – это люди существуют? Ого! Это одна наружная кожа, до людей нам далеко идти, вот чего мне жалко!» (с.256). Не случаен, по-видимому, тот факт, что Платонов не проясняет здесь, кого Жачев имеет в виду: «кулаков» или самих «строителей новой жизни» (писатель всё-таки надеялся на публикацию и порою затушёвывал явную по тем временам «крамолу»). Но даже если не увидеть в приведённом высказывании Жачева  авторский протест против той роли, с которой согласились для себя его современники, то невозможно не почувствовать, насколько страшная картина расчеловечивания нарисована в авторском описании танца «обобществлённых в плен» крестьян на колхозном дворе: «Елисей, когда сменилась музыка, вышел на среднее место, вдарил подошвой и затанцевал по земле, ничуть при этом не сгибаясь и не моргая белыми глазами; он ходил как стержень – один среди стоячих, – чётко работая костями и туловищем. <…> Давно живущие на свете люди – и те стронулись и топтались, не помня себя» (с.256 – 257). Недаром Чиклина берёт оторопь при постепенном осмыслении сути этого зрелища: явная механичность движения людей навевает на него ужас, он сам «теряет силу танца», наблюдая за Елисеем, пока не останавливается совсем, и пытается прекратить это неестественное для людей механическое движение. «Чиклин тогда схватил его, не зная, как остановить человека, и Елисей повалился на него, невольный и обмерший. Чиклин опустил Елисея к земле; Елисей молча и редко дышал, глядя таким пустым взглядом, точно сквозь его тело прошёл ветер и унёс тёплое чувство жизни. – Тебе гадко? – спросил Чиклин. – Мне – никак, – мог сказать Елисей» (с.259). Характерен здесь чиклинский вопрос, он подразумевает убеждённость спрашивающего в том, что человек сейчас в Елисее подавлен и страдает, это вопрос о душевном состоянии, о физическом спросили бы иначе: тебе плохо, дурно? Характерен и ответ Елисея, так как человек в нём уже уничтожен.
     Люди уже погибли и в остальных колхозниках: никакая душа не может вынести того, что им довелось. Свидетельство превращения их в простейшие механизмы – то, что их, как видно хотя бы из приведённого эпизода пляски, нужно «выключать», как выключают заводные механизмы, когда отпадает необходимость в их функционировании: «Жачев сполз с крыльца, внедрился среди суетящихся ног и начал спроста брать людей за нижние концы и опрокидывать для отдыха на землю. Люди валились, как порожние штаны» (с.260).
     Но превращение в механизмы – только один вариант расчеловечивания. Другой вариант – одичание и превращение в животное, иногда в агрессивного зверя. Одичание и озверение тоже показаны в «Котловане». Мы видим, как персонажи повести покрываются шерстью: Настина мать, Елисей; Сафронов, «рыжие усы» которого «росли даже из губ, потому что его не целовали при жизни» (с.225). Иносказательно Платонов указывает и причину одичания: отказ от любви как принципа взаимоотношений, который возможен лишь между людьми. Не зря наравне с мастеровыми и крестьянами он вводит в повествование медведя, делая его молотобойцем. Это многозначный символ. Во-первых, это способ показать, как далеко зашло одичание общества, в какие страшные существа обратились бывшие люди, будучи поставлены в страшные условия существования. Ведь взятый в колхоз для исполнения специфических функций медведь не выдерживает того, что выдерживают люди, и об этом говорится прямо: «– Смотри, Чиклин, он весь седой!» – поражается Настя. « – Жил с людьми – вот и поседел от горя», – отвечает ей Чиклин (с.251). Это обычный платоновский парадокс, вводимый для заострения проблемы, для большей действенности изображаемого на читателя. На фоне расчеловеченного людского общества, – показывает автор,  – даже звери выглядят более людьми, чем сами люди, и приобретают чисто человеческие качества и свойства: дружелюбие, сочувствие, заботливость, желание доставить радость, облегчить положение и т.д. (вспомним отношение медведя к Насте). Таким образом, изображение очеловечивающегося медведя – это способ характеристики автором человеческого общества по контрасту. Во-вторых, если принять во внимание функции, предназначенные медведю Активистом и его помощниками, то введение его в сюжетное действие призвано продемонстрировать воскрешение средневековой дикости и суеверий прошлого в современном Платонову социуме, призвано подчеркнуть не человеческие, а звериные истоки чувства классовой ненависти, ставшей в советском обществе 20-х – 30- годов основой политики и морали. Известно, что в древности медведю приписывались свойства колдуна, «ведуна» (знающего скрытое от человека), и, чтобы обнаружить, например, клад, по местности водили медведя. Эпоха древности возвращается у Платонова в ХХ век, и медведя водят по дворам, чтобы его «нюх» помог обнаружить классовых врагов и их добро, в частности, утаиваемый от реквизиторов хлеб.
     Так же можно проследить и прокомментировать функционирование остальных перечисленных выше мотивов. Умножая их число и развивая их, Платонов стремится заставить читателя задуматься над всем окружающим, над местом и ролью человека вообще и каждого человека в реальной жизни и обратить читателя к поискам необходимейших истин. По Платонову, природа без человека не способна сама открыть свои тайны, дать отгадки загадок бытия. Мы помним по «Сокровенному человеку», что природа – «гада бестолковая», в ней ведь всё покоряется только законам естества. «Скучно собаке: она живёт благодаря одному рождению, как я», – констатирует Вощев. Для думающего читателя естественен вопрос: собака может жить благодаря одному только своему рождению, но человек, живя так же, не уподобляется ли собаке? Достаточно неразумных тварей; у человека должна быть иная миссия, и вряд ли она заключается в том, чтобы истреблять себе подобных в какой-нибудь социальной революции или иных глобальных потрясениях социума; к тому же, в отличие от зверей-хищников, которые кормятся, убивая, человек убивает отнюдь не из побуждений добыть себе пищу…
     Читатель, который задаёт себе такие вопросы и ищет на них ответы, – тот самый читатель, который нужен Платонову. Ибо писатель уверен, что человек способен на величайшие взлёты духа и разума, а значит, может и должен изменить к лучшему себя, своё существование и весь мир, но только силой своего интеллекта и своей души, не нанося ущерба себе подобным и всему живому вокруг.
     В повести есть и мотив поиска истины. Но, как уже отмечалось, истину здесь ищет одиночка, а «один – в поле не воин», особенно когда речь идёт о такой истине, которая нужна всему человечеству. Со времён «Чевенгура» Платонов твёрдо убеждён: не надо никому думать за другого («за живого человека»), тем более – за миллионы других; все сами должны включиться в этот процесс и прийти к согласованному решению, только тогда изменения социума пойдут во благо социуму. Потому не надо ждать от Вощева и его сюжетной линии пророческих прорицаний и обнаружения абсолютных истин в последней инстанции, Вощев – не Бог и не пророк, он простой и слабый смертный, и всё его значение в том, что он, как и подобает человеку, не желает покориться предназначенной ему самозванными «Главными в городе» и  Активистами участи, противится роли слепого орудия властных структур, которым справедливо не доверяет, наблюдая окружающее; он не прекращает своих поисков, в силу этого ему открывается часть истины, но, во-первых, лишь часть, во-вторых, он находит её лишь для самого себя, в-третьих, она далека от истины в последней инстанции, если руководимые им люди в финале уходят в пропасть котлована.
     Тогда, может быть, Платонов полагает, что поиски истины вообще бесполезны и человечеству не дано её обрести? Человеку – не дано, но человечеству – возможно; кроме того, человечество – не монолит, оно состоит из людей, и если все уподобятся Вощеву, их обязательно ждёт успех. Так что созерцатель Вощев, заблуждающийся, ошибающийся, но ищущий, – очень близок эстетическому идеалу Платонова, хотя автор не делает его ни мессией, ни спасителем, ни даже Учителем.
     Приведём ряд доказательств верности этих положений.
     Итак, созерцатель Вощев – не мессия и даже в финале – не обладатель полной и конечной истины. Платонов на своём языке иносказаний и метафор объясняет, почему: «…устало длилось терпение на свете, точно всё живущее    находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направление во все стороны. И Вощев скрылся в одну открытую дорогу» (с.219).
     Зрительная картина витязя на распутье помогает постигнуть авторскую мысль. Путей много, но один человек способен пойти лишь одним путём, а кто поручится даже за то, что ему удастся пройти этим путём далеко, не говоря уже о том, что путь может быть выбран неверно?
     Верно ли был выбран путь Вощева? Куда он привёл его?
     Проследим этот путь с начала.
     Вощев одержим какой-то безотчётной жаждой проникновения в смысл общего бытия, и уже это противопоставляет его всем землекопам и делает персонажем, близким автору. В самом начале повести уже ощущается это противопоставление: его увольняют с завода «вследствие роста слабосильности в нём и задумчивости среди общего темпа труда» (с.170). Противостояние Вощева управленцам с их административными мерами принуждения и наказания, а также общей тенденции существовать не своим умом, а исключительно по указке сверху, длится на протяжении всего сюжета; он всё время живёт «в сухом напряжении сознательности» и мучится безуспешными попытками догнать какое-то сверхъестественное откровение, причащение к которому изменило бы весь ход вещей. Теряя веру в то, что его надежды сбудутся, он начинает собирать для хранения различные предметы и вещи – как знаки существования на земле живых существ и погибших людей, чтобы кому-то другому они сослужили службу орудий постижения сущего. Чем страшнее становится жизнь, тем больше таких «сигналов» набирает Вощев, уже определяя им другую функцию: «как документы беспланового создания мира, как факты меланхолии любого живущего дыхания» (с.202), а затем «для социалистического отмщения» (с.252).
     Выше отмечено, что Вощеву дано проникнуть в часть истины и не в ту, в которую ему хотелось. Ему открывается кое-что из области социально-политического знания.
      «Вощев снова прилёг к телу активиста, некогда действовавшему с таким хищным значением, что вся всемирная истина, весь смысл жизни помещались только в нём и более нигде, а уж Вощеву ничего не досталось, кроме мучения ума, кроме бессознательности в несущемся потоке существования и покорности слепого элемента.
     – Ах ты, гад! – прошептал Вощев над этим безмолвным туловищем. –Так вот отчего я смысла не знал! Ты, должно быть, не меня, авесь класс испил, сухая душа, а мы бродим, как тихая гуща, и не знаем ничего!» (с. 275).
     Корыстно-«вампирская» сущность амбициозного управленчества, когда-то уже распознанная «усомнившимся Макаром», наконец, открывается и Вощеву, как и мысль о необходимости активного сопротивления такому положению вещей, и это даёт первые результаты: «И Вощев ударил активиста в лоб – для прочности его гибели и для собственного сознательного счастья. <…> Вощев отворил дверь Оргдома в пространство и узнал желанье жить в эту разгороженную даль, где сердце может биться не только от одного холодного воздуха, но и от истинной радости одоления всего смутного вещества земли» (с.275).
     «Радость одоления» подвигла его к дальнейшим активным действиям. Он предлагает себя в вожаки колхозникам. Но, во-первых, отвергнув амбиции Активиста, Вощев не способен ещё творчески отнестись к самой идее политического руководства и вовремя сменить его формы. Радуясь устранению бесчеловечного и корыстного деспота, он не осознаёт тех фактов, что Активист – низшее звено всего «вампирского» аппарата, что сам Активист был орудием и исполнителем воли верхов и что его устранение – самый первый и пока ничего не решивший шаг, не победа. Во-вторых, сам Вощев добровольно становится в ту же структуру политического руководства, приняв тот же принцип взаимоотношений с массами, о чём свидетельствует сам смысл его решения, предложенного колхозу: «– Теперь я будуза вас горевать!» (с.275). Почему же «за вас»? Это не платоновское решение проблемы. Мы помним: Платонов ещё в «Чевенгуре» дал понять, что «за живого человека» думать никогда не надо, он сам о себе подумает, и отнимать у него это право, присваивая его себе, стыдно и глупо, – так объяснял странник Яков Титыч ревкомовцам. Об этом же шла речь в «Усомнившемся Макаре». В повести «Джан» Платонов покажет идеального вожака, который, если им действительно руководит чувство любви к согражданам и желание счастья им, не будет навязывать им свою волю, а, сделавши максимально для повышения уровня их материального благосостояния, с лёгким сердцем позволит им самим определять свою будущую судьбу как человеческого сообщества. Назар Чагатаев и будет таким вожаком, выгодно отличаясь от Вощева. А Вощев просто замещает собою Активиста, и потому, какими бы благими ни были его намерения, они, по поговорке, закономерно «ведут в ад», причём не его одного, но и последовавшую за ним массу, так и оставшуюся по-прежнему пассивной и бессловесной. Потому-то руководимый Вощевым колхоз со всем «усердием жизни» устремляется в пропасть котлована (общую могилу).
     Чрезвычайно значим ещё один эпизод финала. Беря на руки умершую Настю, Вощев находит «больше того, что искал», и этот излишек потрясает и не устраивает его: «Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была целой, готовой на жизнь…». Он хотел обрести знание о том, как приблизиться к счастью, а обрёл знание о том, что к счастью можно опоздать, обрёл опыт неизбывного горя. Он не рассчитывал на обретение такого знания. Сложилась ситуация, когда знание и опыт оказались уже ненужными. «Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движением?» (с.280). Истина, открывшаяся Вощеву, страшна: прозрения запоздали, слишком долго продлилось «смутное вожделение тщетного ума». Однако остальным-то не открылось и этого, поскольку они не искали ничего.
     Путь, по которому прошёл Вощев, убеждает в необходимости начинать поиски как можно раньше и вести их не в одиночку.
     Финал – страшное предупреждение писателя в адрес людей. Они загубили своё будущее собственными руками, вернее, бездействием собственного интеллекта и нравственного чувства. Так завершается художественная реализация Платоновым идеи ущербности бессмысленного существования. Символичен эпизод похорон Насти. «Воскресшая» оказывается в каменном гробу, под каменными плитами. Она, как маленькая сказочная царевна, до этого воскресла, а её замучили, и теперь это – «мёртвая царевна», которую, в отличие от сказки, никто не сможет разбудить, потому что в действительности люди умирают навсегда.
     К каким выводам вёл читателя Платонов в «Котловане»? Их много, и, вероятно, их нетрудно сделать. Напомним ещё раз главный их них: существование человека должно быть изначально осмысленным. Каждого. И всех людей вместе. На протяжении всей жизни. И устремлённым не к абстракции, а к практике, когда идеал соотносится с реальной жизнью, когда главное в ней – не поиск и реализация этого абстрактного, отвлечённого идеала по умозрительно выработанной схеме, а усовершенствование земных, наличных в действительности реалий  для достижения возможно большего блага живущих, и так – постепенно – дальше и дальше… Платонов и предлагает идти (начинать путь) от жизни и любви к реальным людям, а не от схемы и идеи «любви к дальним». В этом он противостоит своей социально-исторической эпохе и все более актуализируется с дальнейшим течением времени, и привязка его прозы, ее проблематики и идей к эпохе социализма ошибочна: это проза о человеке и обществе, о человеке и мире, а реалии эпохи строительства социализма в СССР просто служат сюжетным материалом для постановки актуальных проблем и воплощения авторских идей.
 
Литература
  1. Платонов А. Взыскание погибших. -  М.: Школа-Пресс, 1995
  2. Харитонов А. Архитектоника повести А.Платонова «Котлован» // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Библиография. – СПб: Наука, 1995
 
[1] В дальнейшем текст повести «Котлован» будет цитироваться по данному, названному в примечаниях, изданию, и в скобках будут лишь указываться номера страниц. Курсив везде мой. – Л.Я.


© Copyright: Лина Яковлева, 24 августа 2019

Регистрационный номер № 000278081

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий