Эссе и статьи

Статья 8. 27 МАРТА – ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ТЕАТРА. Заметки зрителя

Добавлено: 24 марта 2023; Автор произведения:Лина Яковлева 95 просмотров
article302002.jpg

     «Этот мир – мой», – сказал Михаил Булгаков устами своего героя Максудова[1].
     И дал рекомендацию для драматургов: «Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует».
     «Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют «Фауста». Вдруг «Фауст» смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу — напевает. Пишу — напевает.
     Да это, оказывается, прелестная игра! Не надо ходить ни на вечеринки, ни в театр ходить не нужно.
     Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу».
     Та же страсть, что подтолкнула булгаковского Максудова к театру, ведёт к нему и нас – зрителей. Хотя мы не сочиняем пьес. Но так же руководимся воображением и представляем скрытые в тексте картины, читая какой-нибудь роман:
     «Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. <…> Я отчетливо слышал звуки рояля. <…> Играют на рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но этого мало. Когда затихает дом и внизу ровно ни на чем не играют, я слышу, как сквозь вьюгу прорывается и тоскливая и злобная гармоника, а к гармонике присоединяются и сердитые и печальные голоса и ноют, ноют. <…> Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу...».
     Максудов так увлёкся полётом воображения, что сочинительство заменило ему походы в театр. Но мы-то не сочинители, а просто читатели. И можем стать зрителями.
     Действительно, ведь можно пойти в театр и самим увидеть всё написанное драматургом – увидеть не с помощью воображения, оживляющего чтение романов, а собственными глазами!
     И мы идём, и становимся соучастниками сценического представления, потому что сопереживаем тому, что видим.
     И рождается чудо спектакля.
     Театр – это сотворчество душ актёров и зрителей…
     Конечно, конечно, спектакль возникает благодаря артистам, благодаря режиссёру и всей технической команде постановки. Благодаря мастерству, профессионализму, таланту перевоплощения, живому чувству чародеев сцены.
     Но, когда всё это присутствует в постановке, то и мы перевоплощаемся. Со-чувствуем, открывая в себе что-то вдохновенное и высокое, что-то помогающее улететь вслед за воображением туда, в волшебное царство – нет, не на сцену, а в тот мир, который творят сцена и те, кто на сцене…
     И как же нам без театра?
     И какие тут могут быть споры по поводу того, чему должен служить театр? Да вот этому самому – рождению в нас чувства полёта духа к высокому и прекрасному, высвобождению в нас от бытовой приземлённости естественных для человека ощущений сочувствия и сострадания, любования красотой и восторга – словом, тому, что называется греческим словом КАТАРСИС[2].
     Каким способом добьётся этого театр – это его дело. Нет, и наше, конечно. Наше в том смысле, что одни формы и способы нам привычны и потому нас устраивают, а другие – новы и потому рождают споры. И следует разделительная зрительская оценка: театр наш и театр не наш.
     Это было всегда. Булгаков, например, был сторонником классического театра, как и Станиславский с Немировичем-Данченко, а Всеволод Мейерхольд вершил революционную ломку – создавал новый по формам театр. И Булгаков писал:
«— Вы опоздали родиться, — сказал мне футурист.
Нет, это Мейерхольд поспешил родиться.
— Мейерхольд — гений!!! — завывал футурист.
Не спорю. Очень возможно. Пускай — гений. Мне все равно. Но не следует забывать, что гений одинок, а я — масса. Я — зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр.
— Искусство будущего!!! — налетели на меня с кулаками.
А если будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки»[3].
     Мейерхольд, создавая новую театральную поэтику, делал ставку, в частности, на биомеханику. А теперь?
     О, теперь!
     «…Я имела «счастье» посетить оперный театр в городе StGallen, Швейцария, давали «Евгения Онегина». Я видела эту оперу несколько раз за свою долгую жизнь, но ТАКОЙ интерпретации не ожидала в страшном сне. Мама Ларина в первом акте шаталась по сцене в сером переднике с бутылкой водки в руке. <…> Онегин прибыл на бал внутри огромного торта, в одних кальсонах и рвал на груди накладные волосы. Финальная сцена объяснения Татьяны с Онегиным происходила в присутствии двух проституток, которых Евгений привёл с собой. В общем, скучно не было, я сидела, открыв рот от начала и до конца этого представления. К чему я всё это? Моя подруга, очень пожилая и культурная дама, вся на Моцарте и Бетховене, призналась мне, что смотрела «Евгения Онегина» впервые, и если бы не я, она бы подумала, что Пушкин и Чайковский всё это и имели в виду…»
     Это из отзыва на одном из форумов в Ютубе. И таких впечатлений от современных постановок – огромное количество! Не только, конечно, от зарубежных постановок. От наших собственных. И дело далеко не только в «дурном влиянии» зарубежных тенденций. Ведь театр, как и любое творчество, зависит от содержания нашей духовности. Какая она у кого – такая и выплёскивается на зрителей в постановках. В том числе субъективная. В том числе патологическая. Не надо, наверно, говорить о том, ЧТО составляет нашу действительность, наш социум, нашу жизнь. Все и так знают. На своём опыте… Так оно же тоже ищет выплеска, выражения, демонстрации, – как хотите. И даже если не хотите. И находит, ДЛЯ КОГО это делать. По тем же самым причинам наличия в социуме таких же ПОТРЕБИТЕЛЕЙ, с их ЗАПРОСАМИ, каковы и СОЗИДАТЕЛИ. Хотя в некоторых случаях хочется поименовать некоторых созидателей разрушителями, так точнее, в связи с характером и смыслом их «творчества». Что же делать, эта борьба неискоренима. Ибо проблема – в потребностях определённой части социума… Принимаются время от времени всякие запретительные меры. Было, проходили – и в реальности (вспомним 20-е – 40-е годы ХХ века, да и более поздние времена), и, например, в иронических рекомендациях литературных текстов: вот хотя бы Евгений Замятин в романе «Мы» нарисовал картину того, как Благодетель (вождь Государства «нумеров») повелел вырезать у подданных фантазию. Наверно, только этот способ и может оказаться действенным в борьбе с творцами новых форм, ибо рождаются представления об этих формах в неуёмной фантазии. Правда, надо ещё уметь этот способ технически осуществить…
     Что же делать, что же делать… Грустный юмор и такой же сарказм… Извечная проблема свободы творчества и отношения к этой проблеме… Тот же Булгаков боролся с  тем, что считал псевдоискусством, лишь посредством сатиры и писал в Письме правительству о свободе творчества: «Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».
     Безусловно, мы вправе предъявлять претензии к постановщикам. Помните Булгакова: «…Гений одинок, а я — масса. Я — зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр».
     Только надо учитывать, что ТАК может сказать и зритель с другими потребностями, нежели у нас. Он тоже захочет искусства, которое устраивало бы его. Даже если он сам примитивен как личность, и его требования профанируют искусство. Не согласимся же мы с приемлемостью примитивизации искусства!
     Проблемы, вечные проблемы духовной сферы, духовных потребностей…
     Конечно, очень многое зависит от ответственности ХУДОЖНИКА (в широком смысле — артиста, постановщика, драматурга и т. д.). И от того, эгоист ли он в своём творчестве, тешащий собственную фантазию, часто нездоровую, или всё-таки работает для людей; добр ли он по своей сути, или нет, любит ли он искусство в себе, выражаясь словами Станиславского, или себя в искусстве, в чём видит красоту (и нужна ли она ему вообще), как относится к проблеме катарсиса…
     Но ведь у зрителя всегда есть выбор. Зритель не прилетает из внеземных миров. Он воспитывается собственной семьёй, прививающей ему понятия о ценностях. О, конечно, заранее соглашаюсь со всеми «но…». И всё-таки – любой зритель, испытав хоть однажды влияние ПОДЛИННОГО ИСКУССТВА, потянется в будущем именно к нему… У него уже будет работать «внутренний измеритель», который даст понять: нет, вот это не дотягивает до того, что я тогда-то видел…
     И получается: главное-то – в том, что существует ПОДЛИННОЕ ИСКУССТВО! Лишь бы оно СУЩЕСТВОВАЛО. Рядом со всяким прочим, с которым оно борется самим фактом своего существования. Основа его – та самая, с упоминания о коей я начинала разговор.
     Когда-то в романе «Белые одежды» Владимир Дудинцев создал образ подлинного служителя своего дела, верного до конца профессиональному долгу. Неважно, что это был не представитель творческой интеллигенции, а всего лишь растениевод-селекционер. Я приведу цитату из романа:
     «…Не спеша пошёл он по проходу, не спеша поднялся на трибуну <…>, стал смотреть куда-то в потолок, ожидая тишины.
<…> – В общем, так получается…<…> В конечном итоге ответственность за науку и, стало быть, практику, лежит на ком? На начальстве? Как бы не так – начальство скажет: меня обманули. <…> И не на коллективе ответственность будет лежать. Он скажет: я заблуждался. Меня обкурили этим… веселящим газом. Ответственность будет на том, кто всё понимает, на кого газ не действует, на ком противогаз. На мне, на мне лежит ответственность.
<…> – Вы всё время смотрите куда-то в потолок. <…> Вы кому говорите?
– Богу, богу… – <…> – ответил Стригалёв».
     Так и в любом деле, не правда ли? И в театральном искусстве – тоже.
 
Лишь бы только не сдался ТАЛАНТ,
Только б он не поддался заразе,
Был бы в помыслах чист и прекрасен –
Этот небо держащий Атлант…
 
     Иначе не будет никакого НЕБА, и он не будет АТЛАНТОМ…
 
     С Днём театра, дорогие наши любимые артисты! С Днём театра, авторы-создатели театральных постановок!
     Спасибо Вам!
     Мы надеемся на Вас.
     Мы с вами! Мы помним и о своём зрительском долге перед ПОДЛИННЫМ ИСКУССТВОМ. Он есть и у нас, как у вас есть ваше бескорыстное служение ИСКУССТВУ.
     С Днём театра, собратья-зрители!
     Хотела обойтись без пафоса – но вот не получается, простите. Но тогда уж резонно перейти на стихотворную речь:
 
Искусство есть служенье красоте
Во всём – в душе и в жизни человечьей.
Есть долг у нас
                       спасать его извечно:
СВОЮ ВОЗВЫСИТЬ ДУШУ ДО НЕГО.
 
Оно – ИСТОЧНИК СВЕТА САМОГО.
Служить ему – то чья-то честь и доля, –
Служить за совесть, а не поневоле,
Хранить бесстрашно и по доброй воле,
Поскольку СВЕТ ПОМЕРКНЕТ БЕЗ НЕГО…

Г. Я. Зленько (Лина Яковлева)
 
[1] «Театральный роман»
[2] Ка́тарсис — нравственное очищение в результате душевного потрясения или перенесённого страдания.
 
[3] Булгаков М. Биомеханическая глава («Столица в блокноте»)
Текст:
«Зови меня вандалом,
Я это имя заслужил.
Признаюсь: прежде чем написать эти строки, я долго колебался. Боялся. Потом решил рискнуть.
После того, как я убедился, что «Гугеноты» и «Риголетто» перестали меня развлекать, я резко кинулся на левый фронт. Причиной этому был И. Эренбург, написавший книгу «А все-таки она вертится», и двое длинноволосых московских футуристов, которые, появляясь ко мне ежедневно в течение недели, за вечерним чаем ругали меня «мещанином».
Неприятно, когда это слово тычут в глаза, и я пошел, будь они прокляты! Пошел в театр Гитис на «Великодушного рогоносца» в постановке Мейерхольда.
Дело вот в чем: я человек рабочий. Каждый миллион дается мне путем ночных бессонниц и дневной зверской беготни. Мои денежки как раз те самые, что носят название кровных. Театр для меня — наслаждение, покой, развлечение, словом, все что угодно, кроме средства нажить новую хорошую неврастению, тем более что в Москве есть десятки возможностей нажить ее без затраты на театральные билеты.
Я не И. Эренбург и не театральный мудрый критик, но судите сами: в общипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены — дыра (занавеса, конечно, нету и следа). В глубине — голая кирпичная стена с двумя гробовыми окнами.
А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина может считаться образцом ясности и простоты. Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса. И на колесах буквы кверху ногами «с ч» и «т е». Театральные плотники, как дома, ходят взад и вперед, и долго нельзя понять, началось уже действие или еще нет.
Когда же оно начинается (узнаешь об этом потому, что все-таки вспыхивает откуда-то сбоку свет на сцене), появляются синие люди (актеры и актрисы все в синем. Театральные критики называют это прозодеждой. Послал бы я их на завод денька хоть на два! Узнали бы они, что такое прозодежда!).
Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем и женщины и мужчины сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчин ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодеждной юбкой.
— Это биомеханика, — пояснил мне приятель. Биомеханика!!! Беспомощность этих синих биомехаников, в свое время учившихся произносить слащавые монологи, вне конкуренции. И это, заметьте, в двух шагах от Никитинского цирка, где клоун Лазаренко ошеломляет чудовищными salto!
Кого-то вертящейся дверью колотят уныло и настойчиво опять по тому же самому месту. В зале настроение, как на кладбище у могилы любимой жены. Колеса вертятся и скрипят.
После первого акта капельдинер:
— Не понравилось у нас, господин?
Улыбка настолько нагла, что мучительно хотелось биомахнуть его по уху.
— Вы опоздали родиться, — сказал мне футурист.
Нет, это Мейерхольд поспешил родиться.
— Мейерхольд — гений! — завывал футурист.
Не спорю. Очень возможно. Пускай — гений. Мне все равно. Но не следует забывать, что гений одинок, а я — масса. Я — зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр.
— Искусство будущего!! — налетели на меня с кулаками.
А если будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки.
Вообще к черту эту механику. Я устал».
 


© Copyright: Лина Яковлева, 24 марта 2023

Регистрационный номер № 000302002

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий