Эссе и статьи

ТЕНИ ИСТИНЫ В ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМЕ (часть 2)

Добавлено: 22 мая 2022; Автор произведения:Валерий Цыков 155 просмотров


16. Итак, я стою перед «ничто». Я его не вижу, но знаю, что оно — воплощение ужаса и абсолют холода. Оно — совершенство и идеал смерти. Оно – бездна, уводящая в небытие.
    — Кто ты? – спрашивает «ничто».
    — Я человек, — отзываюсь я.
    — Человек, — произносит «ничто», и я понимаю, что в этот момент «ничто» презрительно ухмыляется. – Значит, ты — смертный?
    — Нет, — отвечаю я.
    — Как это, нет? Разве ты не умрешь? – изумляется «ничто».
    — Нет. Умрет кто-то другой вместо меня? – уверенно сообщаю я
    — Кто? Может, я? – смеется «ничто».
    — Да, похоже на то, — киваю я.
    — Это почему же? – интересуется «ничто».
    — Потому что умрет тот, кто пока для меня «ничто». Он, словами вашего экзистенциализма, только «проект», из которого неизвестно, что получится. А я, покуда не умер, остаюсь бессмертным.
     — А-а. Значит, ты ознакомлен с «философией существования», — догадывается «ничто». — Это хорошо. Вот, тогда и ответь. Ты веришь в мое существование?
      — Я знаю о твоем существовании, — говорю я. – Ты присутствуешь в каждой элементарной частице материи, как тень, возможная только при свете.
     — А может, я и есть сама материя? – подсказывает «ничто».
      — Нет, – уверенно отвечаю я. – Частица материи представима в виде завихрения и уплотнения первородной энергии. Теоретически, при нехватке энергии частица схлопывается и превращается в «ничто». Так что, ты, в сущности, — «черная дыра».
    — Ага, значит,  я – «черная дыра», — уточняет «ничто». – А известно тебе, что во Вселенной «Черная дыра» организует весь порядок в Галлактике, выстраивая спираль движения планет?
    — Это пока «Черная дыра» — материальный объект, – сообщаю я. – Впрочем, «ничто» существует еще в виде хаоса.  Хаос, как известно, равен пустоте. Так что, Гегель прав, когда говорит, что ты отрицаешь все сущее, как права и Церковь, считая тебя антиподом Бога, «лжецом и отцом лжи».
    — Церковь считает, — усмехается «ничто». – Но на деле получается, что я суть «Альфа» и «Омега» бытия. Ведь в перспективе материя обречена либо на исчезновение, либо на хаос. Значит, Гегель прав, и когда уравнивает меня с Богом.
    — Но Гегель неправ, когда делает тебя сотворцом сущего, – возражаю я. — Поэтому неправ и Маркс, находя в твоих отрицаниях источник развития материи.
    — А что же тогда является источником этого развития? – интересуется «ничто».
    — Источником развития является первородная Энергия Вселенной с ее принципами творчества и красоты. И в этом случае ты всего лишь утилизатор отжившего и ненужного.
 
17.Позволю себе голос за кадром, чтобы сообщить известные мне принципы творчества и красоты, присущие первородной энергии и творчеству вообще:
    «принцип преодоления», «принцип новизны», «принцип преемственности (инерции)», «принцип рациональности», «принцип разнообразия», «принцип непохожести», «принцип прямолинейного развития», «принцип восхождения от сложного к простому», «принцип целесообразности (целеполагания)», «принцип таинства», и самый главный – «принцип дополнительности (гармонии, любви).
    Все эти принципы находятся в системе, и потому нарушение соотношения между ними, придает творческому акту определенную окраску, уклон, характер. Благодаря этому, в созидательном творчестве соблюдается «принцип таинства».
    Наличие этих принципов детерминируют творчество и определяют его подлинность. Особенно это касается «принципа любви (дополнительности, гармонии). Его нарушение может привести к полному извращению самого творческого акта вплоть до обращения созидательного творчества в свой негатив.
 
18. — Утилизатор, говоришь. Мусорщик, значит, — наверное, «ничто» здесь мстительно прищуривается. – А что ты скажешь о своем разуме? Может, неправ и Хайдеггер, говоря о присутствии в твоем разуме страха, который заставляет человека творить?
    — Да, в нашем разуме присутствует «черная дыра» страха. Но Хайдеггер неправ, полагая, будто «ничто» и есть источник творчества разума. На самом деле, страх –  выражение «ничто». Он — ложь.
    — Чувство страха ложно? – удивляется мой оппонент. – Ты что, не испытываешь чувство страха?
    — Я сказал, ложен сам страх, — поясняю я. — Потому что он – актуализация того, чего нет. Событие может случиться, но может и не случиться.
     — Интересно, где был бы твой разум, если б не имел этого лживого «ничто», -  ворчит «ничто». – Страх присутствует у любого животного, даже у муравья. Собака вряд ли имеет представление о Боге, а опасность хорошо себе представляет. Благодаря этому она и существует. Так что, опять получается, что «ничто» выше Бога.
     — Разуму собаки и муравья, конечно, присущ страх, – соглашаюсь я. – Но сам разум создан не страхом и не подобен «ничто». Разум устроен по образу и подобию Вселенского Разума, сутью которого является гармония. Это знали еще древние мудрецы. Потому-то они и называли разум микрокосмом.
    — Мало ли кто чего создал, — проявляет неудовольствие «ничто». – Кто-то сделал твою сигарету, а куришь ты. Кроме того, не следует забывать о моих заслугах перед разумом человека. Это ведь я – тот знаменитый змей, даровавший человеку мышление и, соответственно, знания.
    — Вообще-то, древо познания высадил в раю Бог, а не Змей Искуситель – говорю я. – Но роль исчадия «ничто» в инициации процесса мышления бесспорна.
    — Вот, именно, — самодовольно произносит «ничто». – С тех пор мышление стало хозяином разума. А меня принялись величать «Князем мира сего». Неплохая карьера, согласись. Кто был ничем, тот стал всем.
    — Ну, хозяин разума – это преувеличение, – возражаю я. – На самом деле мышление – инструмент познания, который позволяет человеку пользоваться разумом. Способность думать прививают ребенку в раннем возрасте. Так что, мышление всего лишь своеобразная прививка.
     — Да пусть хоть и прививка, — не унимается «ничто». – Зато какое оригинальное решение проблемы восхождения из ничто к богоподобию.
    — Решение не такое уж оригинальное, — разочаровываю я своего оппонента. – Оно известно с начала мира. Отношение разума и мышления предвосхищает отношение  энергии и массы. Они дополняют друг друга. Притом если энергия не отрицает материю, то материя способно отрицать энергию. Тот же эффект мы имеем во взаимодействии разума и мышления. Разум не отрицает мышления, а мышление стремится отрицать разум.
    — А разум, значит, не отрицает мышления? – делает акцент на этой мысли «ничто».
    — Разум не отрицает. Это так же, как дерево не отрицает свой плод, тогда как плод на каком-то этапе развития отрицает материнское дерево.
    — Это потому, что плод стремится к свободе, чтобы дать жизнь новому дереву, — поясняет «ничто». – Видишь, сама природа на моей стороне.
    — Плод яблони – не то же, что плод «ничто», который плод страхов и сомнений. Свобода мышления такого же рода, как свобода собачьего хвоста от самой собаки. Без разума мышление ничтожно.
      — Мышление ничтожно? – перевирает мой тезис «ничто».
      — Без разума, — вношу я поправку. – Природа мышления схожа с природой бактерий, которые способны перерождаться в вирусы, и как вирус, проникающий в живую клетку с целью использовать ее в своих интересах, ничто мышления может разрушать разум.
    — Да, мышление питается соками разума, как всякий нормальный плод, — оправдывается «ничто».
    — То есть, ты согласен с тем, что паразитируешь на разуме и отравляешь его ядами лжи? – настаиваю я.
     — Подожди, подожди, – протестует «ничто». — Что-то я не понял, кто здесь подсудимый? И потом какие-то у тебя странные обвинения. Что это еще за яды? Разве не благодаря этим ядам тебе предоставляются все блага цивилизации? Не стараниями ли мышления ты живешь в волшебном мире комфорта? Ты и личностью являешься только благодаря мышлению. Без этого плода «ничто» ты оставался бы животным. Вот и общаемся мы тут с тобой с помощью мышления. Признаешь ли ты это?
   — Признаю, — развожу я руками.
  — То-то, – грозит мне «ничто». – А что сделал для тебя твой разум, кроме того, что создан по образу и подобию? Притом, если мышление не скрывает от тебя свой процесс творчества, то разум действует тайно.  Тебе же не дано знать, что там творится на его кухне, и что он на самом деле умышляет, располагая моими ядами? При этом он заведует твоими чувствами и эмоциями, которые сам ты плохо контролируешь. Он руководит твоими бессознательными действиями и желаниями, от которых зависит твоя жизнь? По-моему, скрытность – это и есть принципиальная разница между  разумом и мышлением.
   — Принципиальная разница иная, — начинаю я, но задумываюсь:
     «Пожалуй, здесь во избежание длиннот нужен «голос за кадром»?
 
19. Вообще-то, название «креативная философия» многие считают не самым удачным именованием нашего учения. Профессор Дугин предлагает величать его «Философией Дазайна». Так, вроде бы, более научно, а главное, таинственно и по-европейски. Но, поскольку с этим «Дазайном» не все ясно, оставим эту идею для научной дискуссии.
    Для тех, кто не знаком с положениями «философии творчества и красоты», сообщаю, что в нашем учении между разумом, который присущ животным, и мышлением, свойственным человеку, мы усматриваем принципиальное различие в организации мыслительной деятельности. В этом смысле они несоизмеримы, как энергия и масса. Если бы это было не так, то образование мышления, его «прививка» разуму, просто не имела бы смысла.  Так вот, разум строится по принципу логоса, где, по словам Парменида «Все из одного, и из всего одно». Пример тому — взаимоотношение слова и контекста. А мышление строится по принципу логических цепочек, осложненных анализом и диалектическими противоречиями?
 
   20.    - Лучше пояснить это на примере биллиарда, — продолжаю я. – Комбинацию шаров на столе мы, допустим, принимаем за гармонию логоса, который и есть суть разума. Тогда удар по «битку» кием будет у нас волевой импульс. Он инициирует цепочку «тушей», которая похожа на логику мышления, с ее диалектическими отрицаниями. Шар в лузе – решениевопроса. Промах – ложное знание, которое нарушает гармонию.
    — Что-то больно просто, — сомневается «ничто». – Неужели Гуссерль не мог до этого додуматься? Интересно, играл он на бильярде или нет?
     — Наверное, мог бы додуматься, – предполагаю я. — Если бы исходил из открытого Бором принципа дополнительности, а не клевал на вирусы от лещей философии.
      — Лещей каких-то? – ворчит «ничто». — Ты вот, лучше обрати внимание, насколько совершенно может быть мышление, способное загнать шар в лузу, то есть, решить задачу. И насколько обманчивым выглядит твой логос разума, который запросто может оказаться расстроенным одним ударом кия.
    — Это да, – соглашаюсь я. — Но гармония разума может восстанавливаться в новом варианте. На то у разума и существуют принципы творчества.
    — Но эти варианты могут быть разные, — догадывается «ничто». – Иные варианты лучше, другие хуже. И, наверное, бывают и такие, когда невозможно забить ни один шар.
     — Конечно, — опять соглашаюсь я. – Знания, полученные с помощью мышления, могут действовать на разум разрушительно.
     — Разрушительно? Это какие же, например? – плотоядно интересуется «ничто».
     — Да вот хотя бы иные философские знания, — сообщаю я. -  В экзистенциализме таких примеров хватает. Впрочем, всякое знание ложно. В нем всегда есть червоточина «ничто», хотя бы уже потому, что процесс познания бесконечен. Притом мышление диалектично. Оно подчиняется закону «отрицание отрицания». В этом проявляется сущность «ничто». Поэтому даже точное знание мышление атакует новым тезисом, и значит, в пресловутом консенсусе тезисов опять будет присутствовать зерно «ничто», которое даст свои всходы при дальнейшем познании и накоплении сложностей. Конечный пункт такого познания – хаос, равный «ничто».
      — Тебя послушать, так точных знаний не существует, — замечает «ничто». – Как же тогда быть с точными знаниями в науке и технике, которые подтверждаются экспериментально?
    — Эти знания тоже несовершенны, — заверяю я. – Просто иные знания пригодны для практического применения. Ученые не знают толком, что такое электрический ток, но некоторые знания позволяют его использовать. Тут примерно то же соотношение, какое наблюдается между волной и фотоном, или между знанием и истиной. Истина длится во времени. Она – процесс и, значит, удел разума. А знание – константа и продукт мышления.
    -  Пусть константа, – соглашается «ничто». — Но чем тебе плоха константа? Ты, допустим, знаешь, что перед тобой дерево. Чем это мешает твоему разуму?
  — То, что это дерево, я могу знать и без мышления, — поясняю я. – Но мышление стремится добывать все новые знания о дереве. Оно анализирует, сопоставляет, обобщает, и, в конце концов, дерево утрачивает свое таинство. Я уже вижу перед собой не столько дерево, его необычность, характер, красоту, сколько информацию о нем. Я просто знаю, что это, например, тополь. И мне этой констатации, как будто, достаточно.
   — Так, может, и достаточно? В практических целях. Как это может разрушать гармонию твоих шаров?
     — Дело в том, — поясняю я. – Что главным принципом творчества разума является принцип дополнительности. Он же принцип гармонии и любви. Этот принцип проявляется в способности человека к эмпатии, вчувствованию, а в некоторых случаях в обожествлении объекта. Вот этого меня и способны лишать некоторые знания. У меня уже нет художественного восприятия конкретного дерева. Так рассудок ничтожит мой разум, отчуждает меня от Бога.
    — Вон ты куда клонишь, — посмеивается «ничто». – Значит, расскажи тебе, что это дерево — тополь, который отличается от яблони плодами, условиями произрастания и прочее, и твой разум уже не видит его прикрас?
   — Не совсем так, — отвечаю я.
    21.  Ну что, рассказывать этому ничтожеству про «диалектический треугольник» из учения «креативной философии»? Не много ли чести?
    Между прочим, об этом треугольнике я рассказываю в каждой своей статье, полагая, что без этого сущность «принципа дополнительности» непонятно. Но именно поэтому придется кое-что сообщить и здесь.
    «Диалектический треугольник» в учении… э-э… ну, пусть «Дазайна» отображает взаимоотношение сторон, связанных «принципом дополнительности». В основу идеи такого треугольника положена древнее учение Гераклита «о единстве и борьбе противоположностей», из которого развилась философия «диалектического материализма». Однако в свете всех учений о диалектике с противоположностями было не все ясно. Например, пол и потолок, правое – левое, большое и малое, – противоположности, но какая между ними диалектическая связь, кроме их взаимного отрицания? Так вот, диалектический треугольник показывает связь отнюдь не зеркальных, а несоизмеримых противоположностей, таких как «деньги – товар», «я – не я», «энергия – масса», «дерево – плод», «эстетика – этика», и т.д. В нашем случае через диалектический треугольник необходимо отобразить взаимоотношение разума и мышления.
      Итак, диалектический треугольник представляет собой прямоугольный треугольник, который вписан в окружность так, что из ее центра выходит гипотенуза. Обычно она отображает материнскую, исходную, первичную сторону. Тут важно не перепутать. Нельзя, например, под гипотенузой в диалектической паре «деньги-товар» подразумевать деньги. Хотя и кажется, будто деньги обладают творческой силой и чуть ли не «Наместник бога на земле». Но деньги без товара – «ничто». Они – вид товара, и существуют только потому, что существует товар.
    Исходя из этого, гипотенузу мы условно принимаем за линию творчества разума, которая приходит в точку на окружности. Под этой точкой подразумевается «мостик» сознания.  Вертикальный катет из этой точки у нас обозначает линию мышления. Она падает на горизонтальный катет.  Длина этого катета будет показывать нам величину отрицания мышлением разума. Так цепь оказывается замкнутой, и по ней течет воображаемая творческая энергия.
    Из треугольника понятно, что мышление является потребителем энергии, и чем выше градус творчества разума, тем меньше катет отрицания разума мышлением. Но мышление стремится отрицать разум, и значит, горизонтальный катет отрицания может удлинятся. В пределе разум может оказаться полностью разрушенным до положения самоотрицания. Этот эффект мы наблюдаем, например, при шизофрении, когда разум образует в себе некую другую личность, сущность которой – «ничто, которое ничтожит».
    Из этого следует вывод, что единственное средство спасения разума от мутаций и разрушения – высокая степень творчества. А это возможно только благодаря реализации креативных принципов, где главную роль играет принцип гармонии и любви. Кстати, оздоровлению разума может способствовать мышление, если личность волевым путем подчиняет его нравственным принципам, с их императивом, определенным Кантом.
 
       22.  — Некоторые знания все же могут оказаться полезны разуму, – продолжаю я свою мысль. — Знания, с помощью которых человек лечится, растит яблоню, создает прекрасное, то есть, знания пригодные для созидательного творчества просто необходимы человеку мыслящему. Вообще, знания  подобны бактериям и вирусам. Одни присутствуют в нашем разуме и полезны ему, а другие приводят к заболеваниям души и тела. Притом болезней огромное множество, а вариантов гармоничного здоровья не так много. Бывает, что организм не справляется с агрессией мышления и тогда результат плачевен.
    — Интересно, к какому роду знаний ты относишь идею результата жизни? – интересуется «ничто». – По-моему этот результат похож на ситуацию в игре на бильярде, когда шар, забитый в лузу, кладет предел игре. Я, разумеется, имею в виду прекращение жизни человека. Дело в том, что в «философии существования» человек, пока жив, он — открытый проект. Он может измениться, и значит, сущность его неопределенна. Соответственно он – «ничто». Но в тот момент, когда он становится «ничто» физически, он как раз и обретает свою сущность. И эту сущность уже нельзя изменить. Она абсолютна.
    — Эта идея – одна из лещей философии существования, — со всей категоричностью заявляю я. — Она на первый взгляд выглядит красивой, но совершенно ложна, как раз в духе «ничто». Ему и служит. Кому-то она представляется даже гуманной. Мол, поскольку человек может измениться, то у него всегда есть перспектива стать другим, тем, который пока «ничто». Зато этот «ничто», как правило, мыслимый идеал. Однако в ожидании этого идеала и во имя его человек способен ничтожить себя, жертвуя  настоящем.
    — Способен, — соглашается «ничто». –  И что это меняет?
    — Все меняет само представление о сущности человека, — начинаю я. — В «креативной философии» человек определяется как творческий процесс. И тогда даже самый ничтожный человек не сеть «ничто». Его сущность можно определить в любой момент его жизни. Это примерно также, как знание отображает этап процесса познания, или как фотография фиксирует фрагмент из течения жизни. В том же бильярде мы можем определить ситуацию на любом этапе игры, после всякого забитого шара. Так что, сущность человека меняется во времени. Но и смерть человека не делает его добычей ничто. Этому препятствует творчество.
     — То есть, человек не умирает? – насмешливым тоном спрашивает «ничто». – Это как в твоем случае, умирает кто-то другой. Например, я.
      — В какой-то степени именно ты и умираешь, — говорю я.
    — А-а, ну так я и знал, — хмыкает «ничто». – Впрочем, если можно, поподробней.
    — Да, умирает то, что в его жизни было незначительно и, по сути, ничто. А сущность человека определяется высшей точкой его творческих достижений в жизни. Иначе смерть многих творцов фиксировала бы их сущность как больных и немощных стариков. Что мы, например, можем сказать о сущности Ницше, который долгие годы перед смертью был сумасшедшим?
    — Судя по твоим речам, ты первый, кто считает его сущностью безумство, — вставляет «ничто».
    — Но и это не главное, — продолжаю я, не обращая внимания на реплику моего судьи. – Главное то, что происходит в процессе осознания сущности человека. Ведь о всяком человеке может быть множество суждений. Все зависит от точки зрения наблюдателя, от критериев, от стереотипов общественного мнения, от фактов, которые берутся в расчет. И значит, мнения о человеке условны и неустойчивы. Поэтому даже после смерти человек не становится абсолютом, или «ничто». Его сущность пребывает в процессе творчества постижения его личности. Зато такое творчество позволяет человеку существовать и после смерти.
     — Оптимистично, конечно, — усмехается «ничто». – И ты знаешь, с некоторыми положениями твоей философии я готов согласиться. Сущность человека, действительно, может быть зафиксирована в каждый момент его существования. Но поскольку единство мнений о егосущности исключены, то значит, никакой реальной сущности у него и нет. Остается признать справедливой оценку его сущности обществом. Однако эта оценка не может быть объективной. Она заведомо ложна, и потому ничтожна. Вот и выходит, что сущность человека – «ничто».
    — А по-моему, это обыкновенное извращение реалий в духе «ничто», — протестую я. – Все наоборот. То, что единого решения по вопросу сущности человека не существует означает, что человек существует и является тем источником творческой мысли, который порождает новое творчество, побуждает к созиданию других личностей. Ведь даже негативный фрагмент из жизни человека может быть назидательным. Возьми в пример личность Ницше, Хайдеггера, Камю, Сартра. Перейдя в мир иной, они формально уже «ничто». Но они существуют в умах людей. Их идеи осмысливаются, влияют на мировоззрение других, проникают в литературу, науку, культуру. То есть, эти люди объективно существуют. Куда хуже, когда личность для общества – ничто.
   — Я думаю, ты лукавишь, — говорит «ничто». – Ведь ты наверняка считаешь, что Сартр, Камю и прочие представители «философии существования» лучше бы были для общества «ничто». По-твоему они разлагают общество и личность, распуская вирусы своего учения.  
    — Да нет, — немного кривлю я душой. – По моему разумению, их учение – закономерное явление. Во всяком случае, они дают почву для утверждения новой философии, – и здесь я уже искренен. – Кто знает, быть может на этом гумусе, прекрасно произрастет что-то новое, например, «философия креативного экзистенциализма».
    — Вопрос в том, нуждается ли общество в таком учении? – рассуждает «ничто». – Ведь общество состоит из людей, которым, быть может, нравится разлагаться и стремиться к свободе от общества, от его морали, порядков, законов, норм. Мы говорим о сущности человека, но скелет его сущности достаточно примитивен. В его основе обыкновенное эго, мотивации которого определяются простой логикой достижения блага. А благо это сводится к элементарным желаниям, описанным Фрейдом. Так что, людям нравится экзистенциализм в самой его радикальной форме. Во всяком случае, многим по вкусу чувствовать себя заброшенными, несчастными, отчужденным от природы и Бога. Тогда им позволено все, тогда они получают право отрицать общество, совершать против него преступления, попирать мораль и рвать узы нравственности. И надо сказать общество этого заслуживает.
   — Ну, то, что человеку нравится быть свободным от общества, это объяснимо, — соглашаюсь я. – Иногда эта внутренняя повестка позволяет человеку благополучно паразитировать на организме общества. Иному приятно ощущать себя «казанской сиротой», чтобы свалить на общество все свои неуспехи в жизни. Кому-то хочется найти в организации социума оправдание своих пороков и преступлений.  Правда и то, что Эго человека достаточно примитивно. И это понятно, ведь Эго вскармливается и обслуживается логикой мышления, которое – продукт «ничто». Поэтому Эго человека не может отражать его сущность. Сущность человека заключается в таинстве творчества. Если бы это было не так, то общество давно бы погибло.
   — По-моему, ты слишком хорошо думаешь об обществе, — замечает «ничто». -  Но ведь это общество прививает человеку и само мышление, и язык, и образ мысли, и образцы, и идеалы, и мораль, и мировоззрение, и религиозные представления. Я уж не говорю о том, что общество ставит человека в различного рода зависимости, включая экономическую, политическую, информационную, подчиняет его своим законам, карает за их нарушение, определяет человеку рамки дозволенного, диапазон свободы, и, наконец, стремится вогнать его в уготовленную ему нишу, как вгоняют шар в лузу бильярда. Словом, общество порабощает человека и отрицает его личность. Потому-то Сартр и произносит свою сакраментальную фразу: «Ад – это другие». Так что, освобождение от общества – естественное стремление человека. Разве нет?
 
  — Все это, как будто, верно, — признаю я. – Но это опять только  часть правды, что равносильно твоей обычной лжи. Человек, действительно, несвободен от общества. Это общее место. И тут удачен твой пример с игрой на бильярде. Он делает очевидным схожесть природы общества с природой мышления. И это наводит на мысль, что так же как мышление дополняет разум, так и общество служит дополнением личности. Ведь общество без самого человека – «ничто», как и мышление без разума. Вот и получается, что здесь мы можем воспользоваться нашим диалектическим треугольником.
    — Каким еще треугольником? – не понимает ничто.
    — Ну, да, — спохватываюсь я. — В прошлый раз я не стал о нем говорить. В общем, это тригонометрический треугольник, вписанный в круг жизни. Это базовые фигуры пространства. Так вот, если мы под гипотенузой подразумеваем творческую энергию личности, а под вертикальным катетом — общество, то горизонтальный катет покажет величину отрицания обществом личности. Из этого треугольника видно, что чем меньше градус творчества индивида, то есть, меньше угол наклона гипотенузы, тем это отрицание больше, вплоть до полного уничтожения личности. Но чем острее вершина треугольника, тем гармоничнее взаимоотношение личности и общества. И получается, что, чем более творческой является личность, и чем более творчество человека отвечает интересам общества, тем лучше человек устраивается в общественном пространстве. А в этом случае общество уже не поджаривает его на адской сковороде своих отрицаний.
 
  23. В тайне от «ничто» должен вам сообщить, что на самом деле я не слишком хорошего мнения об обществе. Будучи сродни «ничто», общество склонно к деградации. Особенно это заметно в коллективе. Ведь коллектив – это всегда столкновение интересов и ограничение свобод его членов. В силу этого он часто представляет собой гнездилище человеческих пороков. Зависть, соблазны, обиды, недопонимания, конфликты, неприязнь, агрессия, ложь, клевета, лесть, – все это питомцы коллектива, без которого их существование невозможно. Зато их развитие позволяет превратить коллектив в настоящий змеюшник, способный отравлять человеку жизнь, ничтожить личность. Как известно, образование маленького коллективчика в раю, обошлось Адаму потерей теплого местечка. Даже творческий подход далеко не всегда позволяет человеку комфортно устроиться в ином коллективе. И что удивительно, коллективу творческих людей конфликты присущи не менее, чем сообществу людей приземленного образа мысли. Часто бывает даже наоборот, чем примитивнее состав коллектива, тем легче уживаются в нем его члены. Но примитивная среда социальной группы предполагает примитивизацию ее членов. Инаковые такой группой дружно отрицаются. Отсюда понятно, что коллектив и общество в целом нуждаются в постоянной и тонкой настройке. И тем более в тонкой настойке нуждается их отношения с индивидом. Если же инструментов регулировки социума не находится, то индивидуализм предпочтительнее коллективизма.
    К сожалению все это не учитывалось в Советском Союзе, где в строительстве Нового Мира на коллектив возлагались самые светлые надежды. Поэтому советская пропаганда показывала в основном позитивные стороны коллектива, каких, разумеется, немало. В их числе и наличие человеческого тепла, и актуализация человека, и возможность проявления его творческих способностей, а что касается процессов деградации и разложения, то считалось, будто  коллектив в силах сам себя оздоравливать, если его члены будут образованы и воспитаны в духе коллективизма. Но даже из простого наблюдения за стадом, понятно, что без вожака или пастуха оно разбредается. Отсюда в коллективном обществе существует потребность в культе личности и карательных мероприятиях по отношению к инакомыслящим. А это вызывает справедливый протест творческих индивидуальностей. Когда же научно-технический прогресс вывел на сцену целый «креативного класса», коллективную организацию общества потеснила, так называемая, «атомарность». Впрочем, на самом деле, произошли процессы регулировки и настройки общества на более естественные отношениям между обществом и личностью.
 
24.  — Складно излагаешь. Даже научно, — делает мне комплимент «ничто», и тут же наносит новый укол. – Но, заметь, у тебя и мышление моей природы, и общество. Кстати, из твоего же треугольника следует, что деградация общества приводит к отрицанию даже самой творческой личности. Так, например, случилось с Христом.
    — Да, но тот же треугольник показывает, что иная личность способна изменить само общество, — парирую я.
  — Так же, как Сартр, Хайдеггер и Ницше, — посмеивается «ничто». – Однако удивительно, как твой разум справляется со всеми моими «ничто». Но я, пожалуй, добью тебя, показав еще одну метафизическую сферу, где царствует «ничто». Притом это «ничто» вполне способно детерминировать саму твою личность и даже формировать твой разум, то есть, создавать композицию шаров на твоем биллиарде.
   — Я знаю, о чем ты, — лишаю я «ничто» удовольствия ошеломить меня новым откровением экзистенциализма. -  Я ведь знаком с «философией существования». Ты хочешь сообщить мне, что мое настоящее во многом детерминировано прошлым, которое, по сути, — «ничто», но как раз в силу этого оно фиксирует мою сущность.  Мол, прошлое изменить невозможно, и значит, оно – моя аттестация, предпосылка меня и что-то, вроде расстановка шаров на бильярдном столе, определяющая ход игры.
  — Это не все, — обещает «ничто», — Дело в том, что крохотный «мостик» сиюминутного бытия вполне способен отрицать всю твою прошлую жизнь, откуда в любой момент готовы явиться, материализоваться и терзать тебя твои ошибки, проступки, провинности, разочарования,  твои грехи и твой позор. Там, в прошлом, корни твоих пагубных привычек, пристрастий и пороков. И даже то, что в твоей прошлой жизни кажется прекрасным, не может считаться благом и доставлять тебе удовольствие теперь, поскольку навсегда утрачено и обрекает тебя на сожаления и тоску по былому. Кстати, это показывает и твой треугольник. Из него, например, понятно, что вертикальный катет твоего нынешнего «я» зависит от гипотенузы прошлого, создавшего тебя, и чем более оно греховно, тем сильнее ты его будешь отрицать. Отсюда, все, что тебе остается, так это постоянно сжигать за собой мосты и поджаривать себя в этом пламени, уподобляясь средневековым еретикам, осужденным святой инквизицией…
 
   — Ну, будет, — прервал я приговор «ничто». – Все эти пугающие цепи и тени прошлого годятся для наивных простачков, которых учителям экзистенциализма удалось заманить в свою Платоновскую пещеру. И в треугольнике ты, как обычно, все вывернул наизнанку. Гипотенуза в нем – творчество нынешнего меня. Так что, на самом деле в руках человека есть универсальный инструмент против негативных иллюзий. И этот инструмент — творчество. Требуется не так уж много творческих усилий, чтобы превратить прошлое в удивительную сказку, о приключениях, где, конечно, много ошибок, проступков и всякой чуши, но ничтожных, особенно под мотив сентенции: «Все хорошо, что хорошо кончается». Кроме того, имеет смысл кое-какие страницы из книги прошлого вырвать и сжечь, как это делают литераторы с неудачными рукописями. А что касается всего прекрасного, то дар воображения, позволяет человеку в любую минуту оживить и пережить вновь лучшие минуты своей жизни. Словом,  в настоящее и будущее свое  человеку следует брать из прошлого все лучшее, что поможет ему жить, а все негожее необходимо скормить прожорливому «ничто». В этом — смысл и таинство креативного «принципы преемственности». Он позволяет человеку распоряжаться своим прошлым, подобно пчеле, которая собирает нектар только с тех цветов, где он присутствует.
    — Куда ты собираешься тащить свой нектар? — горячится «ничто». – Будущее человека – это и есть самое большое таинство и наибольшее из всех «ничто».  Ведь и тот человек, который – проект, прежде всего – «ничто». Как ты сам говоришь, еще неизвестно, что из него получится после реализации проекта. Но ясно, что это будет другой человек, для которого человек нынешний станет «ничто», а возможно даже  будет вызывать у него отвращение или стыд. И тогда возникает вопрос, с какой стати человек нынешний должен стараться для того будущего человека, поступаясь своими нынешними интересами и отказываясь от сиюминутных удовольствий? Отсюда получается, что проектный человек представляет собой то «ничто», которое ничтожит человека нынешнего. Разве это может не пугать, не отвращать человека нынешнего от человека перспективы, который к тому же подвержен, старости, болезням и смерти, упраздняющей последний смысл реализации проекта. Но еще более абсурдно то, что вся свобода нынешнего человека заключается реализации проекта человека будущего. И значит, человек проекта отнимает у реального человека свободу.
 
  25. Пожалуй, тут я отойду в уголок сцены, как это делают актеры в театре, чтобы поведать зрителям свои мысли, которые якобы не слышат остальные  участники спектакля.
    Так вот, наш диалектический треугольник позволяет математически выразить взаимоотношение реального человека и его проекта. Проектный человек, будучи мыслимым, воображаемым, конечно, в сущности «ничто», но без него реальный человек теряет свою актуальность. Поэтому человек из будущего и человек реальный несоизмеримы и взаимно дополняют друг друга. Это позволяет нам построить треугольник, где под гипотенузой подразумевается реальный человек, а под вертикальным катетом человек-проект. Из треугольника понятно, что горизонтальный катет отрицания тем короче, чем больше творческих усилий направляет реальный человек на реализацию своего проекта. Когда же нынешний индивид не заботится о своем проекте,  человек будущего будет его всячески ничтожить, уже в самой недалекой перспективе, что и покажет горизонтальный катет отрицания.
 
26.    — Ну, насчет свободы у меня вообще большие сомнения, — отвечаю я. – Свобода в идеале – это хаос. Вдобавок, если свобода детерминирована прошлым и зависима не только от общества и материальных возможностей, но и от простого случая, то она, в сущности,- «ничто». Так что, когда «философия существования» предлагает мне свободу как единственное спасение от всех чудовищ «ничто», окружающих меня дружной и кровожадной толпой, то я понимаю, что вся она заключается в том, чтобы дать покрепче связать себя узилищами в платоновской пещере, чтобы свободно наблюдать танцы невнятных теней на ее стенах. Однако, тени будущего не должны пугать творческого человека даже с учетом того, что в них легко различим оскал смерти.
    В экзистенциализме противоядием против страха перед будущим служит идея «заботы». Ее девиз: «Делай, что должен, и будь, что будет». Этому лозунгу соответствует образец Сизифа. Внешне это идея заботы, как будто не оспаривает идею творчества. Но разница между ними существенная. Творчество предполагает не бессмысленный труд, а наличие творческой задачи. То есть, Сизиф должен вкатывать на гору свои камни для того,  чтобы построить, например, храм. И неважно, что он не увидит храм во всей его красе.  Этот храм и не может быть достроен до совершенства, ведь идеала в природе не существует. Идеал лишь мыслим, и потому – «ничто». А важно то, что этот храм продолжит строить творческий человек из будущего.
     — Ой-ой, какие слова! Кажется, мы пустились в поэзию, — язвит «ничто». – Но ты, похоже, отрицаешь свободу. Свободу, ради которой люди шли на смерть. «За лучший мир. За святую свободу». «Святую», слышишь? Вся история человечества — это борьба за свободу.
  — По вопросу о свободе, — прерываю я негодование «ничто», — Лучше обратиться к Бердяеву. Но я не вижу необходимости размышлять над тем, какая свобода нужна человеку: «Свобода от» или «Свобода для?». Я думаю, что борьба за свободу в истории человечества на самом деле сводится к борьбе с «ничто, которое ничтожит». В древнем Риме было больше всего свобод, когда человека можно было убить или сделать рабом. Эту свободу для хищников и преступников человечество и пыталось ограничить на протяжении всей истории. Тернистый путь к этому лежал через технический прогресс и эволюцию общественного сознания, а целью являлась организация социума, где могут быть максимально реализованы и востребованы творческие способности человека.
  — Тебя послушать, так хищники и преступники лишены творческих способностей, — посмеивается «ничто». – А по-моему, они-то как раз и являются образцовыми творцами. Чтобы стать господином, заставить людей работать на себя, добиться их покорности и поклонения, и уже при жизни получить статус богоподобия, требуется немало способностей и творческих дерзаний. Любой карманник, мошенник, взяточник, даже убийца, если не хочет оказаться за решеткой, должен превратить свою преступную деятельность в настоящее искусство. Надо ли все это доказывать?
  — Нет, не надо, — сообщаю я. – У истинного творчества есть вполне определенные принципы. В их числе «принцип преодоления» «ничто» и любовь. Все остальное «творчество», отличное от созидательного, следует заключить в кавычки и сопроводить знаком «минус». По-моему, все просто.
    — А по-моему, нет, — объявляет «ничто». – Ты еще скажи, что творчество всегда обращено к пользователю одной стороной, как Луна. Но ведь человек творит не благодаря только одному разуму. В его творчестве, как правило, участвует мышление. А оно, по твоим же словам, плод «ничто». И значит, творчество диалектично. Кузнец выковал красивый меч. Но этот меч способен и защитить, и убить. У любой рукотворной вещи, если хорошенько поискать, найдется обратная сторона со знаком «минус». Ты и это будешь отрицать?
    — Что же здесь отрицать? – отвечаю я. – Природа материи диалектична. Однако диалектичное усложнение – обычный прием мышления. Зато с точки зрения творчества ситуацию можно рассудить математически трезво. Кузнец изготовил красивый меч. Разумеется, это творчество. Ведь «ничто» бесплодно. Оно способно только паразитировать на творчестве, извращая его принципы. Мы же говорим, что меч «красивый». Это значит, в нем мы различаем креативные принципы. То есть, он заведомо нравственное оружие. Но этим мечом завладел другой человек, который, допустим, убил кузнеца. Убийца совершил преступление. Но можно сказать: «Сотворил». И тогда формула Хайдеггера: «Творчество порождает творчество», здесь, как ни странно, работает. Ведь деяние убийцы, инициировано творчеством кузнеца. Притом можно допустить, что убийца совершил преступление с большим искусством. Однако в системе креативных принципов творчества, как мы знаем, главную роль играет принцип любви. Поэтому никаким созидательным творчеством убийство не может быть.
    — Ну, это слишком простой пример, — настаивает «ничто». – Притом «красиво» и «некрасиво» — чересчур субъективные понятия, чтобы строить на них суждение о творчестве. Как сказал один философ: «Если вам угодно провозгласить, что бог – это энергия, вы найдете бога и в куске угля»
  — Разумеется, можно, — подтверждаю я слова Вайнберга. – Но что же в этом плохого. Притом бог там присутствует в виде творческой энергии. Иное дело сможет ли человек его прекрасное в куске угля, которым, кстати успешно рисуют художники. Восприятие прекрасного – это тоже творческий акт созидательного характера. Красота действует на наш разум и организм целительно, она его гармонизует. Отсюда следует, что кроме творчества созидания, позволяющего нам создавать прекрасное, существует творчество восприятия. Главную роль в нем играет принцип дополнительности (гармонии и любви), определяющий нашу способность к эмпатии. Так вот, испытывать удовольствие,  радость, или даже эйфорию счастья от созерцания объекта своего внимания — это великий дар, особенно, если он позволяет человеку видеть прекрасное в обыденном, в привычном, в простом. Так происходит с любителями природы, искусств, и даже науки. Притом это чудо творится в реальном бытии. Здесь и сейчас. Так что, даже твой Сизиф, обреченный катить камень в гору, при некотором творческом подходе, способен наслаждаться горным пейзажем и радоваться всякой травинке на своем пути.
    — Ишь, ты. Хитёр, – восхищается моим ходом «ничто». – Упредил меня. Догадался, значит, какой приговор я тебе готовил. То есть, ты не хочешь признавать этот мир абсурдным, бессмысленным и исполненным страхов перед «ничто». Ты пользуешься щитом своего творчества, как какой-нибудь Персей в битве с Горгоной. Похоже, костерчик инквизиции, приготовленный для твоего самосожжения, придется погасить. Но признайся, ты ведь врешь мне и обманываешь себя, говоря, что ты неуязвим для «ничто», будто тебя не тяготит однообразие быта, не гнетет серость обыденности, не посещает чувство одиночества, не сокрушают тяжелые мысли и воспоминания, не одолевают страхи и сомнения? Ведь ты же не какой-нибудь нелюдь, а поскольку человек, то негативные переживания тебе присущи, особенно в условиях покинутости Богом. Помнится, кое-кто из теологов утверждал, что без Бога человек не может достигнуть благоговения.
     — Ну, во-первых, я, конечно, не нелюдь,– сообщаю я. — и не  сверх человек. И, разумеется, вся эта широкая палитра негативных переживаний меня посещает. Я же говорю, что у отрицательных чувств и помыслов такая же природа, как у болезнетворных вирусов. Притом их, как и вирусов, огромное количество, и так же, как вирусы, обитающие в нашем организме, они присутствуют в моем разуме, готовые атаковать мою душу при любом ослаблении ее иммунитета. Знакомы мне и пограничные состояния, когда я готов повторять слова Мартина Идена: «Вся моя жизнь – ошибка и позор», или вслед за Гамлетом восклицать: «Каким бесплодным, плоским и тупым мне видится весь мир в его стремленьях». И ты прав, для человека все это естественно. Ведь, как учит «креативная философия», человек – это творческий процесс. А суть творчества, как раз, и заключается в преодолении «ничто». Поэтобъединяет все поползновения и покушения ничто на разум, организм  и жизнь субъекта. А что касается идеи Ницше о том, что «Бог умер», то это даже не лещ с больным пузырем, а просто дохлая рыба. Бог по определению не может умереть. Тем более, если он – дух, или Творческая Энергия Вселенной. Мир без энергии просто схлопнется, как мыльный пузырь. Только и всего. Поэтому сомнений в том, что Бог существует, просто не может быть. Эти сомнения порождены мышлением, которое – плод «ничто»,  и соответственно, сами они – «ничто». Иное дело, вопрос: как лицезреть Бога? Быть может, для этого-то человеку и даны творческие способности. Но в любом случае, природа разума нам подсказывает, что видеть Бога для человека самое великое счастье. Наверное, оно возможно в момент смерти. И если это так, то в этом и есть смысл смерти. Тогда понятен и смысл жизни. Он в творчестве. Притом не столько в творчестве созидательном, сколько в творчестве восприятия, которое позволяет видеть и понимать красоту творения бога, и через то познавать его образ.[/justify]
    — Ладно, ладно, — прерывает меня «ничто». – Про Бога, давай, не будем. Действительно, если не существует Бога, то не существует и «ничто». Это любому ду.., э-э, философу ясно. Зато какой сюрприз ожидает  человека, которому в великий момент смерти вместо Бога придется лицезреть «ничто». Ну, то есть меня. Думаю, к этому тоже надо готовиться и привыкать.
    — Да, не зря говорят, что Дьявол — страшный насмешник и извращенец, — пытаюсь уязвить я своего квазиинквизитора. – Кстати, в смысле извращений экзистенциализм, по-моему, превзошел все мыслимые формы.
     — Уверяю тебя, не все, — хихикает «ничто». – Есть еще порох в пороховницах. И это, знаешь ли, прекрасно. Ты же сам говоришь про необходимость понуждения к творчеству и про вирусы для разума. Зато какие на этом поприще возможны мутации сознания! Ты же понимаешь, что без мутаций, хаотизации, процессов разрушения нет развития ни в природе, ни в творчестве человека. По этой причине шедевры, произрастающие на почве идей экзистенциализма, бесценны. «Крик» Мунка, «Черный квадрат» Малевича,  драма «Лысая певица» Ионеско, стихи Аполлинера, Бодлера ломают рамки стереотипов восприятия, раздвигают формат сознания, открывают для творчества новые горизонты. Литература абсурда, поэзия абсурда, театр абсурда, философия абсурда – вполне упрочившиеся термины, доказавшие право на свое существование. Притом, человеку необходимо иногда переживать всякие страсти-мордасти, тяжкие думы и стрессы. И это, между прочим, здорово оттеняет красоты и блага жизни, от которых человек может также уставать, как от круглосуточного света. Человеку просто необходим сон разума, хотя бы и ценой лицезрения кошмаров и чудовищ. Да и вообще, что ты вцепился в этот экзистенциализм? Ну, описывают авторы разные феномены восприятия, странные рефлексии, теоретизируют по поводу их источников. Читатель видит в этом отражение жизненной правды, потому что ему близки, знакомы эти негативные переживания. И особенно они присущи современному человеку. Причиной тому, скорее всего,  тепличный комфорт его быта с  идеалом кнопки. Эту стерилизацию реалий ему  диктует цивилизация, роботизация, экран телевизоры, чистый унитаз. Всякое отклонение от идеальных представлений для такого человека болезненно, причина раздражения, источник депрессий, гнездилище черных мыслей. Когда же он читает «Тошноту» Сартра, где отражение мира рассыпается на множество странных, уродливых  осколков, то это для него даже целительно. Это расталкивает берега его суженного сознания. Он уже не раздражается по поводу упавшей вилки или грязных башмаков. Он склонен искать в этих отклонениях от нормы необычные формы существования. Так что, становясь на пути великого учения, ты совершаешь страшное преступление. И хоть ты рядишься в тогу спасителя человечества, она не твоего размерчика. На самом деле ты твоя философия пагубна, а ты заслуживает самого сурового приговора.
    — Да ничего подобного, — заявляю я. – Я ведь не отрицаю, что для кого-то искусство абсурда может быть целительно. Ведь даже яд в определенных дозах полезен. Я просто противник извращения и поругания истин. Ведь в условиях тотальной свободы идеи «философии существования» могут играть роль тех самых вирусов смертельной болезни общества, которую описывает Камю в своем романе «Чума». И вот мне кажется, что креативная философия может служить вакциной против этой чумы. А уж прививаться или нет – дело каждого.
    — Вот именно, — одобряет «ничто» мою последнюю фразу. – Вон даже от «Ковида» люди не бегут прививаться, а ты хочешь привить человека почти от всей Европейской философии. Кстати, тебе не кажется странным, что, не смотря на присутствие в русской литературе таких авторов, как Достоевский, Толстой, Тютчев, которые считаются предтечей экзистенциализма, это учение как-то не прижилось в России. Что виной тому? Закрепощения социализма?
    Я не знаю, что ответить на этот вопрос. Впрочем, на память мне приходит сюжет из моей жизни.
 27. Я сижу в кабине башенного крана. Все пространство там, внизу подо мной, погрязло в глубоком снегу. Снег ослепительно белый, притом настолько, что легко приобретает любые цветные оттенки: синего, зеленого, розового. Это оттого, что январское солнце сияет во все небо. Его лучи свободно проходят через стекло кабины и нагревают ее, помогая электрической печке. От этого в кране тепло и уютно. Но я знаю, что там, за пределами кабины поистине железный мороз. Такой, что рабочие внизу предпочитают сидеть в теплушке, а мне очень не хотелось бы спускаться с крана за водой для чая. Но вода у меня есть. Целая пятилитровая баклажка. И это здорово. Я наливаю в кружку драгоценную воду и помещаю в нее кипятильник. И кружка, и кипятильник вызывают во мне удивительное чувства устроенности, даже комфорта. Всего пара минут, и чай готов. Я с наслаждением вдыхаю его аромат. Добавляю сахар. Я пью этот драгоценный напиток. И мне приходит в голову, что правы те, кто полагает, что сиюминутное счастье более всего ощутимо в малом.    Разумеется, к такому моему переживанию располагает грозный мороз за окном, заставляющий ценить уют тепла. Но ведь России эти обстоятельства сопутствуют на протяжении всей истории. Быть может, в этом и таится ответ на вопрос, почему Россия сохранила верность православию и неиссякаемый оптимизм, несмотря на все невзгоды своего существования. Эта вековая мудрость России, очевидно, не располагает ее разум к европейской философии, которая столь упорно стремится возвести «ничто» на божий престол.
      Думаю, раскол христианства на две основные ветви: православие и католицизм с его протестантизмом, отнюдь не случаен. Дело в том, что христианство – это религия творчества, в чем легко убедиться, протестировав это верование на наличие креативных принципов. Но в системе этих принципов есть «принцип новизны» и «принцип преемственности». Очевидно, в творческих актах личности один из них может превалировать. Притом оба эти принципа явно несоизмеримы. Поэтому мы можем показать их взаимозависимость с помощью диалектического треугольника. Под гипотенузой в нем мы подразумевается преемственность. Она играет главную роль в восприятии. Без восприятия не может быть созидания. Соответственно, вертикальным катетом мы обозначим созидательную деятельность, где доминирует «принцип новизны». Из нашей схемы видно, что новизна в крайней степени способна отрицать преемственность. Что собственно и происходит, когда западная культура, с ее преклонением перед рациональным мышлением, подразумевающим новизну созидания, стремится отрицать православие, сохраняющее традиции первородного христианства, где делается упор на преемственность, столь важную для творчества постижения красоты и гармонии.
    Кстати, философия Экзистенциализма более всего агрессивна именно по отношению к православию.
 
28. – Да нет, — поразмыслив, противоречу я себе. – В больших городах России, где снег убирают, мороз обессилен, и сияния витрин стерилизуют идеалы человеков, твоя тлетворная философия находит своих почитателей. Правда, от депрессивных переживаний их потчуют отварами древних мировоззрений таких как стоицизм, цинизм, эпикурейство. Последнее учение особенно популярно в виде пилюль гидонизма. Но мало того, свободы от Бога открыли ворота для самых странных культов.
    — Ну, вот, тебе еще и религии не по вкусу, — упрекает «ничто». – Человечество ищет бога. Чем же это, по-твоему, плохо. Кстати, это очень древнее занятие человека.
 
  29.  На это я ему, пожалуй, не отвечу лучше, чем Вольтер. А он в «Статьях из философского словаря пишет:
    «Теология – это исследование, а не наука о боге и божественных предметах… устраивая свои публичные диспуты, теологи сотворили себя хозяевами тех самых народов, которыми хотели руководить. Произошло то, что злополучные эти споры посеяли рознь между христианами, в которую по необходимости вмешались корысть и политика».
    Но могло ли произойти иначе, если теологи в своих поисках истины пользовались мышлением с его диалектикой? Пожалуй, результат такого способа истин предрешен. В результате, как пишет Вольтер:
    «Кончилось тем, что дух геометрии, распространившийся столь явно в Европе, сильно обесценил всю теологию. Истинные философы не могли себе отказать в том, чтобы выразить самое глубокое презрение к химерическим диспутам, в которых никогда не определялись посылки, и которые построены на словесах столь же непостижимых, как и их суть».
 
30. — Прежде чем изобретать и множить религии, -  нахожу я, что ответить своему оппоненту, — Следовало бы вначале понять сущность человека и его разума. С позиций «креативной философии» более всего творческой сущности человека отвечает христианство, и особенно, православие. Не зря же русские люди известны своими творческими способностям.  Но  у меня есть доказательная убежденность в том, что наилучший результат для возвышения духа человека дал бы синтез православия с буддизмом.
  — Знаешь, что, — решительным тоном заявляет «ничто». – Дай-ка я тебе зачитаю выдержку из книги Джека Лондона «Мятеж на «Эльсиноре». Вот, слушай:
 
31.  «Мне вспоминаются слова Кессера:  Глубочайший инстинкт человека – борьба с правдой, то есть, с реальным. С самого детства человек уклоняется от фактов. Жизнь его – вечное уклонение. Чудо, химера, «завтра», «на той неделе» — вот чем он живет. Он питается фикцией, мифами… Только ложь делает его свободным. Одним животным дано приоткрывать покрывало Изиды; люди не смеют. Животное в состоянии бодрствования не может убежать от действительности, потому что у него нет воображения. Человек, даже когда он бодрствует, бывает вынужден искать спасения в надежде, в вере, в басне, в искусстве, в Боге, в социализме, в бессмертии, в алкоголе, в любви. Он убегает от Медузы-Истины и взывает за помощью к Майе-Лжи».
 
]32. – Так вот, мой дорогой, — возвышает голос «ничто», доводя его до торжественногоому в «креативной философии» есть понятие «понуждение к творчеству». Это понятие звучания. — Должен тебе сообщить, что ты преступник.  Ты обвиняешься в том, что в своем учении ты выступаешь против «ничто», и  значит, против лжи. Но ложь – это самое святое для человека. Ложь делает человека свободным. Ложь отличает его от животного. Ложь делает человека личностью и образует его смыслы. Признаешь ли ты свою вину, несчастный?
  — Конечно, нет, — спокойно заявляю я. – Наша «философия света», напротив дает простор творчеству во всех его видах: в вере, в басне, в мечтах, в искусстве. Творчество для того и существует, чтобы преодолевать тяготения «ничто» в реальности и для украшения действительности. В творческом процессе  даже ложь может стать инструментом созидания. Ведь и само «ничто», являясь ядром конденсации спирали элементарной частицы через угрозу ее существованию, инициирует появление материи с ее диалектикой. Так что, обвинение ваше я категорически отвергаю. И ни на какой костер я не согласен.
  — Да? – окончательно вышло из себя «ничто». Благодаря этому, я вижу, как оно поджимает губы.  – Ну, тогда пошел ты… – провопило «ничто» и исчезло.
 
33. В общем, друзья мои, вы как хотите, но я остаюсь приверженцем русского «космизма», суть которого и содержится в учении под рабочим названием «Креативная Философия». Что же касается «философии существования», то я склонен благодарить ее авторов, поскольку она позволяет глубже понять наше учение о творческой сущности человека и природы.


© Copyright: Валерий Цыков, 22 мая 2022

Регистрационный номер № 000297334

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий