Эссе и статьи

ТЕНИ ИСТИНЫ В ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМЕ

Добавлено: 22 мая 2022; Автор произведения:Валерий Цыков 144 просмотра


    Те, кто читал мой рассказ «Червь заблуждений», наверняка решат, что данная статья написана на его основе. Однако все наоборот. Вначале была написана эта статья, а потом я решил сделать из него рассказ. Но, как выяснилось, рассказ, быть может, в силу отсутствия у меня нужного таланта, не вызвал большого интереса. Гораздо большим вниманием пользуются мои философские сочинения. Поэтому я решил опубликовать исходную статью.

 
     
 
1.  Как-то, купаясь в  Московском водохранилище, мы с приятелем  заметили, что  на поверхности воды появляются спины рыб. Рыбы были довольно крупными и достаточно медлительными, чтобы вызвать в нас желание ловить их руками. Однако при попытке  схватить такую рыбу, она уходила под воду, но вскоре снова выныривала неподалеку. Было ясно, что эти рыбы не могут долго находиться на глубине. Так что, задача свелась к тому, чтобы глушить рыбу ударами ладони по воде. При удачном хлопке наша добыча всплывала на поверхность плашмя. Это были лещи.  В тот день мы наловили их целую снизку. Однако вся она досталась коту моего приятеля. Ведь, как считают рыболовы,  плавательный пузырь таких рыб поражен некими глистами. Правда, в отличие от рыболовов, биологи объясняют воспаление плавательного пузыря вирусным заболеванием. Но в любом случае, эроцистит -  болезнь заразная и опасная для других обитателей водоема.
    Так вот, эти лещи напоминают мне некоторых философов. Они также скользят по поверхности проблемы, не достигая ее дна. И. возможно, причиной тому что-то, вроде воспаления души, то есть, поражение их разума червем мышления.
   Например, с легкой руки писателя Пикуля среди нынешней публики гуляет фраза: «Лучше быть, чем казаться». Эту формулу с важным видом повторяют и большие интеллектуалы и неучи. Но мало кто из них знает, что изречение популярного писателя — всего лишь небрежная перелицовка поучения древнегреческого Фалеса, которая звучит: «Надо не с виду быть хорошим, а с норову пригожим». И с Фалесом тут трудно поспорить.
      Но дело даже не в плагиате. Плагиат в философии – подобен аэроциститу среди рыб. На крючке формулы Пикуля нетрудно обнаружить тот самый червячок воздушного пузыря, который мешает погружению в глубину. Ведь глубина мысли Пикуля мнима. Это легко доказать, задавшись вопросом: «Разве лучше быть пьяницей, или придурком, или больным, чем  казаться таковым?» И разве может человек не казаться, даже самому себе?  И что значит быть?
      Кстати, в животном мире «быть» во многом зависит от того, насколько удается «казаться». Медведь в момент опасности поднимается на задние лапы, чтобы казаться выше. Павлин распускает хвост, чтобы выглядеть привлекательней для самки. Хамелеон меняет цвет, чтобы стать незаметным. По-моему, совершенно очевидно, что способность казаться в животном мире играет важнейшую роль и нередко означает «быть». Но способность казаться явно из области творчества. Что же тогда говорить о человеке, сущностью разума которого является творчество.
      Впрочем, сойдемся на том, что истина не должна казаться. Ее следует доказывать.
 
    2. Слово «Экзистенциализм» не менее популярно, чем фраза Пикуля. Его применяют при всяком удобном случае в знак посвященности в тайны модного учения философии. Но по причине широкого употребления значение этого слова истерлось до состояния дыры.
      Между тем, справочник сообщает: «Экзистенциализм – это направление в философии XX века, акцентирующее своё внимание на уникальности бытия человека. Экзистенциализм развивался параллельно родственным направлениям персонализма и философской антропологии, от которых он отличается, прежде всего, идеей преодоления человеком собственной сущности и большим акцентом на глубину эмоциональной природы».
    В этом определении я прошу обратить внимание на фразу: «…отличается, прежде всего, идеей преодоления человеком собственной сущности». А ведь мы только что утверждали, будто сущностью человека является творчество. Так неужели экзистенциализм предлагает человеку отрицать само творчество? Возможно ли такое? И как это возможно? И что же тогда такое – творчество? И зачем его следует преодолевать? Но может быть, сущность человека вовсе не в творчестве, а в чем-то другом?
    Как видите, всего лишь легкое прикосновение к «философии существования» инициирует множество острых вопросов. И, разумеется, их количество и сложность значительно возрастает при более подробном ознакомлении с трудами авторов этого учения.
 
  3.  С некоторых пор наука объявила саму себя философией. И это неудивительно, поскольку научные знания становятся все более точными и доказательными, а современная философия все больше напоминает традиции оккультизма, где из простых предметов, каких-нибудь свечей, стеклянных шариков и зеркал при определенных заклинаниях в реальный мир являются призраки. В философии это призраки истины. К подобным фокусам любомудрия я смело отношу экзистенциализм.
 
  4. Во все века для человечества были притягательны странные явления, мистические сюжеты, присутствие потусторонних сил, эффекты ясновидения, волшебства и магии. Быть может, этим и объясняется популярность экзистенциализма, который известен не столько своими научными исследованиями, сколько художественными описаниями странных помыслов, переживаний и поведений человека. Произведения авторов подобных изысканий буквально завораживают внемлющих своими необычными формами, блеском красивых фраз и туманными смыслами.  Нередко здесь наблюдается агрессия интеллекта, атакующего здравомыслие.
  С изумлением взирая на этот разгул мыслительной деятельности, академическая наука предпочитает отступить и не мешать столь суетному процессу поиска истины. Но даже если бы наука осмелилась  войти в сферу этого пространного учения, ей было бы указано на дверь, и не столько по причине ее бессилия перед неуловимой материей предмета исследования экзистенциализма, сколько потому, что ее серьезность и основательность выглядит чуждой и неуместной в этой увлекательной игре таинственных теней. Быть может, так философия мстит науке за свое забвение. Впрочем, если честно, забвение это заслуженное.
 
5. У Платона есть знаменитый образ пещеры, где прикованный человек, вынужден наблюдать тени из реального мира. По мысли Платона, такого человека следует вывести из пещеры на солнечный свет. И это явится для него высшим благом.
    Я думаю, сторонники экзистенциализма вряд ли сочли бы подобное деяние гуманным актом, усмотрев в нем ограничение свобод. Ведь сами они  предпочитают свободу видеть тени на стенах пещеры и отгадывать их происхождение. Этот аттракцион они и предлагают наивному человеку, заманивая его в Платоновскую пещеру, чтобы приковывать к месту посредствам нездорового любопытства, страхов и сомнений, где и напускают на него морок своих глубокомысленных откровений.
      Иногда кажется, что разоблачить фальсификацию истин, производимую средствами экзистенециализма, не так уж трудно. Достаточно последовать рецепту Вовенарга: «Немного здравого смысла — и от глубокомыслия ничего не останется“.
   Но «большая философия» умеет отгородить себя от здравого смысла. Делается это путем привлечения багажа знаний и авторитетов науки, а также с помощью многотомных сочинений такой сложности, что здравомыслие как раз и подсказывает отсутствие возможности и необходимости связываться со столь головастым драконом интеллекта. Когда же встреча с этим чудовищем неизбежна, то, столкнувшись с его испепеляющим презрением к упрощению сложного, здравомыслие нередко уже и в собственных глазах выглядит мелким, примитивным и недостойным соперником этого монстра любомудрия.
    Признаюсь, я и сам не чувствую себя достаточно крупным богатырем, чтобы сражаться с этим сказочным стражем тайн мироздания. Но смелости мне придает моя философия, которую я назвал «креативной». Назвал так потому, что, по моему убеждению, способность к творчеству и само творчество является «альфой» и «омегой» всей природы Вселенной. В творческом созидании смысл всего сущего, а значит, и самой «креативной философии». Вот это и дает мне право войти в «Царство Мудрости» без специального приглашения в качестве автора некоторых идей. Что же касается солидного багажа знаний и трудов, способных послужить мне пропуском в Платоновскую пещеру «философии существования», то за их отсутствием я снова готов воспользоваться сентенцией Вовенарга, утверждавшего: «Быть подлинно здравомыслящим уже означает много знать“.
 
  6. Появившись в 20-х годах ХХ века экзистенциализм, сначала показался научному миру бесперспективным учением. Оно было причислено к идеалистическому течению философской мысли, которое к тому же не предлагало каких-либо новых глобальных конструкций.
      Объектом исследования «философии существования» стали феномены переживаний человека по поводу смысло-жизненных вопросов. Но так как умонастроения и психические состояния человека имеют свои идейные основания, то экзистенциализм не постеснялся добраться и до проблем науки, морали, религии. При этом он отказывался от ориентации на теоретическое развитие знаний и продукты духовной культуры, заместив их собственной идеологией. В ее свете основной проблемой существования человека является его заброшенность в чуждый ему, иррациональный мир, где ему обеспечены кризисные ситуации, глубокие разочарования, сознание своего несовершенства, тревоги по поводу собственной смертности и прочие страдания, позволяющие индивиду совершать «хождение по мукам». Будучи предметом изучения, все эти аффекты, чувства и настроения образуют целую галерею их художественного изображения в полотнах литературы и драматургии за авторством мастеров экзистенциализма, среди которых самыми выдающимися считаются Камю, Сартр, и Морсель.
    Однако экзистенциализм не ограничивается констатацией феноменов переживаний. Гуру «философии существования» находят своим концепциям теоретическое обеспечение. Благодаря этому, экзистенциализм получил довольно солидный статус в ряду учений формирующих мировоззрение современного человека. И если в середине прошлого века еще казалось, что явление и популярность столь странной  идеологии обусловлено социальными потрясениями и обесцениванием жизни в огне мировых войн, то, как выяснилось, и в комфортных условиях цивилизованного  бытия душевные треволнения и пограничные состояния личности никуда не делись. Напротив, психические расстройства, депрессии и нравственные кризисы в социуме передовых стран приобрели массовый характер. В связи с этим экзистенциализм оказался востребованным и актуальным учением. Впрочем, очень может быть, что в числе факторов, провоцирующих негативные умонастроения в обществе, является само учение экзистенциализма.
 
7. Для тех, кто еще не знаком с сочинениями экзистенциалистов, привожу  фрагмент, взятый мной почти наугад, из знаменитой книги Сартра «Тошнота»:
    «У него была черная с рыжеватым отливом сильно надушенная борода. При каждом движении его головы меня обдавало волной духов. И я вдруг очнулся от шестилетней спячки.
 
    Статуэтка показалась мне противной и глупой, я почувствовал страшную скуку. Я никак не мог взять в толк, зачем меня занесло в Индонезию. Что я тут делаю? Зачем говорю с этимилюдьми? Почему я одет в этот дурацкий костюм? Страсть моя умерла. Она заполняла и морочила меня много лет подряд – теперь я был опустошен. Но это еще не самое худшее: передо мной, раскинувшись с этакой небрежностью, маячила некая мысль – обширная и тусклая. Трудно сказать, в чем она заключалась, но я не мог на нее глядеть: так она была мне омерзительна. И все это слилось для меня с запахом, который шел от бороды Мерсье».
    На первый взгляд, ничего особенного в этом эпизоде нет. Просто здесь дается художественное описание душевных переживаний человека. Таких психологизмов полно в литературе. И в данном случае изображения  стихии чувств героя ярки,  интересны и оставляют глубокое впечатление. Но в этом-то и проблема. Вся книга Сартра исполнена негативных переживаний, которые заражают читателя неприязнью к внешнему миру, программирует его на отыскание теневых сторон жизни, настраивают на отрицательное восприятие действительности. Впрочем, и это не такая уж беда. А беда в том, что из учения экзистенциализма следует, что темные стороны души человека выражают его подлинную сущность.
    На всякий случай, подкреплю мое мнение сведениями из Википедии, где «Тошнота» сопровождается следующей аннотацией:
  «Лауреат Нобелевской премии по литературе Жан-Поль Сартр – философ, критик, писатель и драматург — занимает совершенно особое место в мировой культуре. По сути, он стал идолом молодежи 20-го века.
   «Тошнота» — его первый и, по признанию критиков, лучший роман, отличающийся огромной силой воздействия на читателя.
    Темы, которые поднимает автор, типичны для экзистенциализма — человеческая судьба, хаос и абсурд человеческой жизни, чувства страха, отчаяния, безысходности. Абсурд, прежде всего, понимается как осознание бессмысленности и иррациональности жизни. М. А. Киссель описывал завязку романа так: «Герою романа неожиданно открывается омерзительная картина обнажённого бытия, лишённого покровов, которыми обычно скрыты воспринимаемые вещи…»
 
8. В целях экономии времени и для вящего уяснения исходных позиций «философии существования» приведу несколько положений этого учения, кочующих из учебника в учебник, сопроводив их некоторыми комментариями. Пусть это выглядит, как небольшой словарик понятий.
 
 1) Экзистировать – значит, «быть вне себя», выходить из берегов своего упорядоченного сознания. В экстатическом действии индивид как бы выплескивает наружу свое темное, непроявленное содержание. Но, будучи проявленным, оно выдает истинные убеждения индивида, его «фундаментальную настроенность». И хотя стихийные рефлексии и реакции могут выражаться в разных формах, они  едины в том, что позволяют выносить приговор явлению до его осмысления, по «первому впечатлению».  Поэтому (цитирую из учебника) «Экзистенция – это судьба-призвание, которой человек беспрекословно, стоически подчиняется».
 

    Не знаю как вам, а мне это экзистирование напоминает змею, которая, будучи потревоженной, вдруг выскакивает из-под слоя пожухлой листвы.
      Впрочем, под «фундаментальной настроенностью», по-моему, скрывается довольно известное понятие — «характер» человека, который, и впрямь, во многом определяет его судьбу. Однако для характеристики субъекта  совсем необязательно выводить его «из себя». Что узнаем мы о природных особенностях ужа, бросив его на раскаленную сковородку? Суждение на основе «экзистирования» похоже на то, как если милейшего господина, хватить молотком по голове, и после того, как он придет в бешенство, указать ему на  его неуживчивость и скандальность.
  Конечно, вкусы, пристрастия и убеждения человека довольно устойчивая материя, но, как известно, и они меняются. В период болезни или под воздействием алкоголя они могут быть совсем иными. Неизменными, впрочем, остаются такие показатели как темперамент и стиль мышления. Однако их экзистенциализм оставляет за скобками, как и всякие научные сведения из психологии.
 
  2) Цитирую из учебника: «Самым адекватным и глубоким знанием о природе человека экзистенциалисты признают сознание собственной смертности и несовершенства, которым обладает каждый, даже самый непросвещенный, замкнутый в своем обыденном опыте, индивид». К. Ясперс называет это сознание «единственным небожественным откровением», М. Хайдеггер определяет человеческое бытие как «бытие-к-смерти». Представление о смерти как об абсолютной границе любых человеческих начинаний занимает в «философии существования» такое же место как в религии…»
 
    Тут следует добавить: «… с той разницей, что экзистенциализм не указывает человеку никакой потусторонней перспективы». Напротив это учение возводит «сознание смерти» в знаменатель, предлагая делить на него все начинания человека. Перспектива смерти в экзистенциализме служит начинкой идеи об абсурдности мира и главной специей в приготовлении негативных переживаний на такие темы  как безысходность, бесцельность, бессмысленность бытия. «Мemento mori» — лейтмотив и девиз экзистенциализма.
      Конечно, сознание своей смертности присуще человеку и является вполне адекватным. Куда как менее разумной выглядела бы его убежденность в  вечной жизни. И понятно, что мысли о неизбежности смерти способны огорчать индивида. Но, по правде говоря, человек в «обыденном опыте» не склонен «глубоко» задумываться о смертном часе. Как раз наоборот, он ведет себя так, будто смерть – это для других. Не зря же считается, что человек не может знать, что такое его смерть, поскольку ее наступление исключает всякое знание. Поэтому в «обыденном опыте» мы скорее сталкиваемся с абсурдом убежденности человека в своем бессмертии, например, в виде безудержного накопительства и обогащения, стремления к карьерному росту, не смотря на возраст, желания стариков жениться на молодых женщинах и пр. Не зря существует поговорка: «Жизнь висит на нитке, а он все о прибытке».
    Гораздо больше человек боится своей старости и болезней. Но именно это способно понуждать его работать над своим совершенствованием. Правда, в этом смысле речь обычно идет о банальном здоровье. То же «совершенство», которое подразумевает экзистенциализм, находя в недостижимости идеала своего «Я» источник всяческих сокрушений и расстройств, представляется весьма спорным понятием. Кто, например, более совершенен как поэт Пушкин, Есенин или Маяковский? То есть, если и есть у человека какие-то переживания по поводу своих несовершенств, они, как правило, обманчивы и наивны.
 
 3) Цитирую из учебника: «Переживания, — пишет Марко Поло, — могут рассматриваться как психологически или социально детерминированные; но есть определенный способ подхода к ним, который позволяет выявить их «абсолютное значение.» Этот способ состоит в том, чтобы поймать переживание в его сиюминутности, не дав ему перерасти в осмысление. Тогда переживание превратиться в «смотровое окошко», через которое будет виден мир, каким он от века существует для конечного и бренного человека».
 
      В этом тезисе речь, явно, ведется о таких переживаниях, которые ничем не подготовлены — ни воспитанием, ни образованием, ни образом мысли, ни привычками, ни опытом. Признаться, примеров треволнений с «абсолютным значением», которые возникают без всяких причин и оснований, мне придумать трудно.  У переживаний по поводу любви, красоты, болезни, старости, заботы о близких и детях есть вполне конкретные корни в культурном слое человеческого бытия. К беспочвенным переживаниям можно отнести, разве что, какие то иррациональные необоснованные душевные волнения, возникающие на пустом месте или там, где им не место. К таким аффектам, наверное, можно отнести переживание скуки, гнева, отвращения, апатии и другие проявления душевного состояния, «абсолютное значение» которых негативное, нездоровое и даже метафизическое. Поэтому их природой, очевидно, является извращение естественных чувств, чем они и напоминают отходы жизнедеятельности организма. Вот с помощью какого «окошечка» исследователи существования рекомендуют наблюдать естество «конечного и бренного человека».
 
 4) Цитирую из учебника: «Рассматривая «наличное сознание», представленное переживаниями, настроениями, эмоциями, тревогами, как подлинный смысл всех вещей и пытаясь, исходя из него, понять любое явление (например, технику, науку, политику, бога, природу), экзистенциалисты сплошь и рядом в качестве последней непреложной истины преподносят насквозь иррациональные представления о мире».
 

    Ну, это и понятно. Во-первых, считать «наличное сознание» первоисточником впечатлений, как это делают экзистенциалисты, довольно странно. Ведь с помощью сознания мы как раз и осознаем то, что воспринято нами бессознательно. А многое из воспринятого мы даже и не осознаем. При этом вполне возможен «эффект испорченного телефона». Допустим, вы видите красивую и дорогую машину, которая вам очень нравится. Но при осознании своего впечатления этот автомобиль может вызвать у вас  чувство зависти, которое очень быстро может смениться  чувством своей несостоятельности, несовершенства, неудовлетворенности жизнью, и так далее вплоть до ненависти к хозяину автомобиля, к своему работодателю и президенту. Исходя из этих чувств, как вы понимаете, трудно определить «подлинный смысл» этого автомобиля. Разве что, приписать ему функцию раздражителя, соблазна, возбудителя протестных настроений. Но в любом случае, ваше суждение о «подлинном смысле» автомобиля может сильно отличаться от варианта Остапа Бендера, изрекшего: «Автомобиль – не роскошь, а средство передвижения!»
    И вообще, установление смыслов вещей и явлений – дело неблагодарное. Один и тот же объект интенции для одного и того же человека может иметь разные смыслы, не говоря уж о суждениях других субъектов.  В жаркий день смысл дерева может быть найден в его способности давать тень, но плоды того же дерева позволяют определить его смысл, исходя из их пищевой ценности, а древесина этого дерева придает ему смысл с точки зрения столярных работ. Так что, смысл – понятие условное, относительное и субъективное. Поэтому категория смысла, как будто, принадлежит сфере творчества. Притом в этом творчестве заметно участие мышления.
     Вместе с тем, существует понятие об «истинном смысле», который определяется целью объекта исследования, или тем, для чего вещь создана. Паучок плетет паутину. Смысл его действий в желании поймать муху. Пылесос сделан для того, чтобы чистить ковер. И здесь места для творческих дерзаний в отыскании иных смыслов, вроде бы, не остается.
 
   Но для экзистенций, как я понимаю, «истинный смысл» не имеет значения. Паучок, например, может пугать человека, вызывать отвращение, и тогда смысл его паутины может представляться в качестве демонстрации его коварства и агрессии. А пылесос может выглядеть омерзительным устройством по причине поглощения им клещей и других микроорганизмовиз ковра.[/justify]
  И действительно, какое вам дело до того, плетет скорпион паутину или нет, если он готов вас ужалить.
     В случае, когда «истинный смысл» не заботит субъекта,  для него, будто бы, открывается простор для художественного толкования смыслов. Но одно дело, когда представление о смыслах обусловлено намерениями, потребностями, целеполаганиями субъекта, и тогда наделение объекта интенции — это творческий акт, и совсем другое дело, когда смыслы придаются вещам и явлениям, исходя из случайных впечатлений, настроения, ощущений, чувств.  В этом случае мы имеем дело с творчеством без целеполагания. Такое творчество уже не совсем творчество. Продукты его ложны, то есть, смыслы могут быть какими угодно, и значит, по сути, ничтожными.
      И вообще, как то странно определять смыслы вещей и явлений, под влиянием стихии чувств, тем более смыслы «подлинные». Ведь известно, что чувства бывают смешанными, мимолетными, неуловимыми, смутными… обусловленные настроением, состоянием организма, внешними воздействиями… Поэтому, установление с их помощью смыслов весьма затруднительно, а если и возможно, то сами эти смыслы могут быть практически  любыми. И тогда возникает вопрос о смысле самого отыскания смыслов, ведь смыслы всех объектов в этом случае сводится к одному смыслу. Он заключается в том, чтобы вызывать различные чувства у человека. Но это явно противоречит утверждению, будто с помощью «наличного сознания», представленного переживаниями, индивид постигает «подлинный смысл всех вещей». Получается, что единственный подлинный смысл имеют сами переживания, а все остальное в мире создано для их инициации, то есть, не имеет никакого «подлинного смысла». Как видите, мы попадаем в тенета, привычного для экзистенциализма, абсурда.
    Между прочим, из такой позиции и смысл жизни самого человека представляется неразрешимой проблемой. Ведь он сводится к тому, чтобы переживать и истолковывать впечатления. И тогда как даже животные способны призывать свои творческие способности для того, чтобы «казаться», человек употребляет свои таланты на переваривание того, что ему кажется.
 
 
 
  9. Словом, назвать экзистенциализм научной дисциплиной у меня язык не поворачивается. Зато, по мнению многих нынешних мудрецов, она и есть настоящая философия. Существует даже мнение, будто «если  ХХ веку  и есть  что предъявить вечности, то это философия Хайдеггера».
 
    Хайдеггер — один из основоположников экзистенциализма. Его главная заслуга состоит в том, что он нашел источник творческих способностей человека. Во всяком случае, так казалось ему и всем его почитателям.
    До открытия Хайдеггера, считалось, будто творческие способности человек получил от Бога, благодаря чему обрел образ и подобие самого Создателя. Однако проверить версию источника талантов индивида Хайдеггер  оказался не в состоянии. Зато творческие способности он легко обнаруживал прямо у самого себя. Они проявлялись, главным образом, в мышлении, с помощью которого Хайдеггер проводил свои исследования. А объектом этих исследований являлось, прежде всего, само мышление. Он даже зафиксировал некоторые нехорошие качества мышления. Но мышление у мыслителей пользуется особым уважением и почетом. «Мыслю – значит, существую», — уверяют философы, повторяя слова Декарта. И возможно как раз во избежание нападок с их стороны Хайдеггер назвал мышление словом «Дазман». Якобы под этим названием в виду имеется нечто иное, не всем известное и более глубокое.
      Если верить Хайдеггеру, то «Дазман» создает представления об объектах и субъектах, в числе которых даже сам Бог, но при этом «Дазман» не в состоянии понять самого себя. Зато он образует у человека убежденность в существовании своего «Я». Этому «Я» «Дазман» навязывает различные ошибочные мысли и ложные установки. К негативным свойствам «Дазмана» Хайдеггер относит еще и его отстраненность, холодность, а также постоянную  «болтовню» смешанную с самым неуемным «любопытством».
    Однако, будучи философом, Хайдеггер верил в этот инструмент познания.  И  оно, мышление, подсказывало некоторые выводы из известных знаний. Например, очень серьезный вывод следовал из высказывания  авторитетного мудреца древней Греции, Платона, заявившего, что творчество – это «создание нечто из ничто».
 
10. Тут я должен признаться в своем желании замахнуться на самого Платона, ибо так и вижу перед собой очередного леща с нездоровым пузырем. Правда, надо признать, что мысль Платона очень симпатична и выглядит, как истина.
 
    Действительно, литератор способен сочинить такое, чего в природе нет. Я даже  знал одного писателя, который уверял меня, будто ему ничего в жизни не нужно, кроме бумаги и пера. Правда, я тогда ему ответил: «Болван! О чем же ты будешь писать?».
    Вот и наш отечественный ученый Ломоносов утверждал: «Ничто не возникает из ничего».
    И в самом деле, мастер создающий стол, использует для этого, например, дерево. Только вот, оно, дерево, вовсе не «ничто». Оно — произведение природы. Также как и камень, и железо и все прочие материалы.
    Заслышав такое, философы обычно пускаются в жаркие объяснения того обстоятельства, что материал не имеет значения, а имеет значение идея мастера о столе. Эта идея созревает в голове мастера. Вот, и получается, что стол создан из «ничто», из простой идеи, которая неизвестно откуда берется.
    Впрочем, стоит напомнить об идее самого же Платона по поводу существования эйдосав, или идей. Эйдосы – это, по сведениям Платона, некие идеальные образцы вещей и решений, которые, якобы, существуют в сферах, где обитала душа человека до его рождения. Благодаря знакомству с этими эйдосами, душа, как полагал Платон, способна их вспоминать и доводить до сведения обладателя души. Такое происхождение идей вполне устраивает некоторых философов. Но и в этом случае мастер или художник создает вещи не из «ничто», а из готовых идей. К тому же, здравомыслие нам подсказывает, что идея стола содержится в любой горизонтальной поверхности, ограниченной краями? То же и со всеми остальными идеями. Их источником могут быть самые неожиданные вещи, знания, другие идеи и, наконец, просто обстоятельства. Даже первый атом, по моим сведениям, появился не из пустоты, а образовался из волны энергии.  А уж энергию мы никак не можем принимать за ничто, поскольку она вездесуща и всем движет.
    Интересно, что сам же Хайдеггер здесь оказывается на нашей стороне. Исследуя свойства творчества, он вдруг обнаружил, что «Дазайн порождает Дазайн».
    Тут необходимо пояснить, что в слове «Дазайн» Хайдеггер зашифровал слово «Творчество». Такая практика тайнописи восходит к традициям средневекового чернокнижия. Впрочем, сложность изложения учения Хайдеггера – само по себе тайнопись. И надо сказать, что предосторожность Хайдеггера себя оправдала. О значении слова Дазайн философы теряются в догадках, но сходятся на том, что это (цитирую из учебника) «наличное сознание, анализируемое в качестве бытия».
    То есть, данным определением нам предлагается признать, будто творчеством заведует сознание, в котором основную роль играет мышление (Дазман). Ведь иименно он Дазман (мышление) и анализирует, представленное в этом сознании, бытие.  Это, как вы понимаете, исключает идею Платона о роли эйдосов в творчестве. Но как нам согласиться с тем, что все наше творчество сознательно? Ведь мы тут отказываем в творчестве бессознательной сфере разума. Между тем, любой художник будет с пеной у рта доказывать, что все его озарения даются ему свыше.  Да и по здравому разумению нам понятно, что сознанию для анализа достается уже готовый продукт в виде чувств. Притом, если Дазайн – это «наличное сознание», то формула Хайдеггера «Дазайн порождает Дазайн» выглядит как «сознание порождает сознание». Такое, конечно, возможно, но в данном случае речь не ведется о прививке мышления ребенку. Кроме того и сама эта прививка – творческий процесс, в котором больше таинства чувств, чем анализа и логики мышления.
     В общем, нам приходится сделать странный вывод, что философы не понимают что такое этот Дазайн, откуда он берется и где находится. Но мало того, у меня есть подозрение, что и у самого Хайдеггера об этом его Дазайне было весьма смутное представление. Зато нам понятно, что Хайдеггер отвергал существование эйдосов Платона.
 
       11. Но что же у нас получается? Говоря об экзистенциализме, мы пришли к необходимости ознакомится с учением его основоположника, Хайдеггера, который пытался понять природу творчества. Его воззрения легли в основу «философии существования». Очевидно, они определили идейную направленность данного учения. Но так как мы сомневаемся в его истинности, то  и убеждения Хайдеггера нам не следует принимать на веру. И тогда, быть может, Хайдеггер неправ, отрицая платоновские эйдосы? Впрочем, мы ведь тоже подвергли их беспощадной критике. С другой стороны, мы не можем отрицать тот факт, что творчеству свойственно стремление к идеалам, да и само представление об идеальном откуда-то известно человечеству. Поэтому вопрос об идеалах требует особого рассмотрения.
    Так вот, Платон утверждает, что идеальные сущности мы не можем наблюдать в природе. Однако мы имеем о них понятие. Но откуда у нас эти понятия? Платону было ясно, что идеалы в виде идей существуют в замыслах Бога.
    Чтобы говорить о замыслах Бога, необходимо иметь о нем представление. Но, как известно, отчетливого представления о Творце мы до сих пор не имеем. Точнее мы имеем множество представлений. Например, древнегреческие мудрецы, у которых было еще достаточно здравомыслия, поскольку они не получали грантов, кафедру и премии за свою деятельность, учили, что Бог настолько совершенен, что превосходит все мыслимое. Такого Бога они называли нусом. По их утверждению нус все создает и участвует во всех процессах жизни. Но таким Богом может быть только дух, а в современном понимании – энергия. Гераклит, например, прямо говорил, что началом мира является некий огонь.
    Действительно, если мы зададимся вопросом: «Что первично: «Бог как некая сущность, или же дух, то есть, энергия?», то ответ может быть только один: Конечно, первичен дух. Без энергии Бог мало чем отличался бы от каменного идола.
    Так что, у нас есть все основания считать первородную энергию Вселенной и духом, и Творцом в одном, так сказать, флаконе.
  В этой связи следует напомнить, что волновая энергия при определенных обстоятельствах может свернуться в частицу. То есть, энергия и материя способны дополнять друг друга. В этом эффекте проявляется принцип дополнительности, открытый Бором.
 
   Иллюстрацией к данному эффекту может служить фотография, которая запечатлевает момент течения жизни. Нечто похожее происходит и с тем, что мы называем истиной. Ведь истина длится, поскольку существует во всем продолжениибытия. Но в любой момент мы можем запечатлеть снимок этого бытия в виде формулы (знания). «Все течет и изменяется» – истина, которая длится и бесконечно подтверждается в природе.  Но «Все течет и изменяется» — фиксация истины во фразе Гераклита. Очевидно, примерно это происходит, когда творческая энергия Вселенной воплощается в образе Бога.[/justify]
    Так вот, если Бог – это некая творческая энергия, то за неимением организма, он не может мыслить и конструировать какие-то идеалы. Но поскольку эффект творчества духа в природе налицо, остается предположить, что творческой энергии, приложенной к материи, присущи определенные принципы, которые присущи творчеству вообще.  Ведь мы же обнаруживаем некоторые принципы у магнита. Магнит избирателен в притяжении предметов, взаимодействует с электротоком, соблюдает правила полюсности.
    Из нашего учения о креативности природы нам известны такие принципы творчества и красоты как «принцип преодоления», «принцип новизны», «принцип преемственности», «принцип рациональности», «принцип целесообразности» и пр. Особо следует упомянуть «принцип дополнительности». Он главный, поскольку именно ему мир обязан идеалом гармонии, в которой заключается тайна красоты и любви.
    Но если креативные принципы присущи творческой  энергии Вселенной, которая вечна и участвует во всех процессах бытия, то мы их должны признать фундаментальными, как физические законы природы. А в этом случае они вполне отвечают представлениям об эйдосах Платона. Правда, эти эйдосы существуют вовсе не в виде совершенных моделей. Зато с их помощью творится конкретные вещи и их гармоничное сочетание.
    Отсюда следует, что необходимости в изобретениях идеалов нет. Их успешно заменяют «принципы творчества», благодаря которым существует идеал гармонии, то есть, наилучшее сочетание элементов системы. При этом гармония в природе не может быть застывшей моделью, поскольку она может нарушаться из-за внутренних противоречий. Поэтому гармония, опять же благодаря энергии, постоянно восстанавливается в новом сочетании. Это напоминает смену гармоничных аккордов в музыке. Отсюда, идеальным следует признать то, что наилучшим образом встраивается в гармонию. И значит, идеалы ситуационны. То, что было идеальным вчера, завтра может быть признано уродством.
      Конечно, идеальная встроенность всякой сущности в систему гармонии невозможно без собственных творческих усилий сущности. Но гармония Вселенной не отменяет внутреннюю энергию объектов. Напротив, она строится по принципу логоса, где по мнению Гералита: Из одного – все, и из всего – одно». И значит, внутренней энергии объекта присущи те же креативные принципы, где среди прочих есть принцип целесообразности, который в творчестве подразумевает стремление к идеалу. Однако этот идеал продиктован логосом, как значение слова обусловлено контекстом литературного произведения. Поэтому идеальные проекты вещей могут меняться, но не произвольно, а в зависимости от состояния гармонии.
      Это объясняет разнообразие сущностей в природе, и доказывает, что красота безотносительна. Крыса не менее прекрасна, чем кошка, а северные ландшафты имеют свои преимущества перед пейзажами тропических островов.
    Впрочем, в восприятии человека красота все же относительна, и причиной этого является множество факторов, влияющих на формирование его идеалов. Правда, исходя из вышесказанного, можно предположить, что у человека существует естественное представление о
прекрасном, когда его идеалы следуют из контекста логоса. Но тут надо учесть, существование факторов, меняющих аккорды гармонии.
    И все же главным фактором в сотворении наших идеалов является мышление (Дазман), которое  исходит из простых соотношений лучшего и худшего, теплого-холодного, известного-неизвестного, вредного-полезного, и т.п. То есть, если отбросить чувственное восприятие, которое, в основном, ситуационно, то устойчивое представление об идеальном формирует мышление. Ну, а поскольку мышление (Дазман), способно навязывать разуму свои понятия, то следует признать, что подлинным автором наших идеалов в виде каких-то застывших, совершенных и, в общем-то, мертвых форм является наш интеллект. И значит, прав Хайдеггер, говоря, что «Дазман создает представление о Боге».
    Однако, с разоблачением мифа о существовании идеальных образцов в природе, выясняется, что наши привычные представления о Боге неверны. Ведь даже если мы воображаем Бога в виде всемогущего Творца, вряд ли разумно приписывать ему знание точного результата своего творчества в виде совершенного объекта. Иначе, с возможностями Бога, он мог бы сразу создать задуманное. Но какой интерес истинному творцу, создавать то, что уже заранее известно? Притом Бога нельзя сравнить с художником, у которого уже есть исходные натуры. И даже, если Бог стремится реализовать некий свой замысел, например, выразить себя в некоем совершенном облике, этот образец еще надо сотворить. А это возможно только через эволюцию, путем перебора кандидатов на высокое звание «венца природы».
  Так что, главный вывод нашего исследования идеи Платона об эйдосах состоит в том, что эти эйдосы существуют в виде креативных принципов, на основе которых первородная энергия Вселенной творит сущности и их эволюцию через механизм гармонии в природе.  Поэтому, говоря об идеалах как о совершенных образцах, мы на самом деле говорим о несуществующем, о «ничто», которое на самом деле конструирует наше мышление. Истинно же идеальное гармонично и творчески деятельно.
    Пожалуй, это вполне объясняет эффект, о котором пишет Сартр: «Реальность всегда сопровождается крахом воображаемого, даже если между ними нет конкретных противоречий, ибо их несовместимость проистекает из их природы, а не из их содержаний».
    Отсюда следует, что сокрушения по поводу нашего несовершенства, которыми любят оперировать экзистенциалисты, в сущности, беспочвенны. Думаю это замечание из ряда тех случаев, когда философия может послужить психологической науке, применительно к человеку, который обманывает себя призраком совершенства, вместо того, чтобы искать пути к гармонии в реальном мире.
 
12. Но вернемся к Хайдеггеру.
    Хайдеггер не верил в существование Бога, а значит, и в миссию души с ее багажом эйдосов, ведь он читал сочинения Гегеля, Маркса, Гуссерля и прочих предтечей экзистенциализма. Но при отсутствии души получалось, что творчество – это какая-то зараза, вирус. Помните: «Дазайн порождает Дазайн»?  Впрочем, и то, что творчество чревато творчеством, не объясняло нужду индивида в созидании. Эта проблема очень напоминает вопрос о происхождении «первотолчка» в природе без участия Бога. Как известно, этот вопрос всегда ставил философов в тупик.
    Между тем, признанный авторитет философии Декарт  утверждал, что новорожденный ребенок – «чистая доска». То есть, у ребенка нет никаких знаний, а есть только душа. Но поскольку наличие души Хайдеггер отрицал, то выходило, что в разуме ребенка нет ничего. Зато это как раз означало, что в нем есть «ничто». То самое «ничто», которое Платон провозгласил лучшим материалом для истинного творчества.
    Но что такое это «ничто»? Разве оно существует, если оно ничто? Решение этого вопроса Хайдеггер подхватывает у Парменида. Этот древний мудрец говорил примерно следующее: «Бытие – это то, что существует в данный момент. Все, что за пределами этого бытия не существует, и значит, оно ничто. Но раз в мире есть пределы бытия, за которыми находится ничто, то ничто существует, и потому мы о нем можем помыслить».
    В свое время на такую актуализацию «ничто» клюнул и знаменитый Гегель. И Гегель сотворил из этого «ничто» настоящего монстра. Правда, в этом ему немало послужил древний лещ от Гераклита, который утверждал, что все развитие в мире обеспечивает единство и борьба противоположностей.
    Надо сказать, Гераклит, как это часто бывает в сфере мудрости, был в чем-то прав, но он оставил за скобками кое-какие важные детали, в которых обычно скрывается весьма коварный черт. Вот этот черт и проявил себя в учении Гегеля.
    Гегель рассуждал примерно так. Если прошлое и будущее находится за пределами бытия, и значит, в сущности, «ничто», то и отрезок времени, мостик между ними может быть бесконечно уменьшен до состояния «ничто». Следовательно, бытию противостоит «ничто». Будучи противоположным бытию и постоянно его отрицая, «ничто» провоцирует развитие всего сущего. Отсюда получается, что «ничто» равно Богу и, по сути, является сотворцом Вселенной.
    И все же Гегель, как будто, не отрицал Бога. Но под Богом он разумел Мировой Дух, творчество которого направлено на познание самого себя путем создания материального мира. Для этого-то Мировой дух и изобрел механизм развития в виде диалектических отрицаний. Но, будучи, гениальным конструктором, Создатель сотворил свой инструмент эволюции настолько совершенным, что тот мог работать без участия самого автора. Этот механизм по достоинству оценил Маркс.
    Маркс решил, что если диалектика может работать без Мирового Духа, то никакой нужды в этом духе и нет. Зато главным узлом в диалектике оставалось «Ничто». Оно-то в виде бесконечных отрицаний и заняло место Мирового Духа. Правда, кое-кто из философов задумывался над вопросом: «Как, благодаря «ничто», появляется и развивается все? И откуда берется все то, что подвергается перманентному отрицанию?» Но таким умникам задавался вопрос: «Вы бога видели? Ах, не видели. Тогда расскажите, как все развивается, если каждое следующее мгновение не отрицает предыдущего, превращая его в прошлое, в ничто, и уступая место будущему, которое пока «ничто?».
    Между тем, согласно религиозным учениям у «ничто» плохая репутация. Демонологам оно известно под именем «Лжец и отец лжи» в ранге «Князя Мира Сего», сущностью которого является «Ничто, которое ничтожит».
    Хайдеггеру это, конечно было известно. И он вовсе не собирался делать из «ничто» Бога. В «ничто» Хайдеггер справедливо видел лик смерти и ужаса. Но, научные данные собратьев по мудрости, и в частности идея Платона о необходимости «ничто» в творчестве, приводили его к мысли, будто «ничто»  — есть то единственное, что способно заводить в человеке пружину творческого процесса.
    Но где же оно может скрываться это вожделенное «ничто». Благо лещей в философии хватает. И Хайдеггер сталкивается с учением знаменитого врачевателя душ по имени Фрейд.
    Фрейд также является крупным лещем в ряду предтечей экзистенциализма. Занимаясь психоанализом, Фрейд пришел к выводу, что человек достаточно примитивное существо. Все многообразие его поведения объясняется наличием двух природных инстинктов: самосохранения и воспроизводства, что мало отличает человека от собаки Павлова. Притом психические процессы, которые инициируют эти инстинкты, скрыты отсознания человека в сфере бессознательного.
    То, что это лещ, упрощающий человека до состояния палки-копалки, говорит тот факт, что даже у животных мы обнаруживаем природный инстинкт творчества. Птицы, например, вьют гнезда, поют и устраивают брачные танцы. Думаю, что инстинкту творчества человек обязан и представлением о Боге. Но что касается Бога, то в сфере бессознательного Фрейда Всевышнему места не нашлось.
    Зато, благодаря Фрейду, Хайдеггеру стало ясно, где следует искать «ничто». В бессознательном! Однако сама область бессознательного представлялась довольно туманным местом. Было время, когда разум мыслился мудрецами в виде микрокосма, отражающего мир. Но эти представления были слишком ветхие.  Притом французский  философ Бергсон, разделивший разум на интеллект и интуицию, камня на камне не оставил от картины микрокосма в разуме.
    Кое-какие новые знания о разуме давало модное тогда учение американского философа, Джеймса. Тот прямо говорил: «Сознание — это название несуществующей вещи. Те, кто еще остается верным ему, цепляется просто за эхо, за слабый отзвук, оставляемый исчезающим понятием «души» в воздухе философии». По мысли Джеймса имеется «только одно первичное вещество или материал, из которого состоит все в мире. Это вещество называется «чистый опыт».
    А? Как вам такой лещ? И ведь, как будто, не поспоришь. Мы, например, в «креативной философии» говорим, что творчество энергии Вселенной приводит к организации гармонии. Опыт природы, не отвечающий гармонии, остается невостребованным. Это ведь тоже можно понимать как «чистый опыт».
     Но чертик из рыбного пузыря Джеймса скрывает, что на самом деле опыт Вселенной не хаотичен. Он детерминирован творческими принципами первородной энергии. Иначе, эти опыты могут быть разрушительными для материи.
    Однако Джеймс на такую глубину сферы бессознательного не погружается. «Чистый опыт» он определяет как «непосредственный жизненный поток, предоставляющий материал для нашего последующего отражения».  Отсюда следовало, что вещи или иные объекты не имеют значения. Имеет значение то, как мы их воспринимаем в сознании. Поэтому главное для человека — его переживания. И если нам нравится какая-то истина, пусть даже ложная, то она и есть настоящая истина. Правда, Джеймс умалчивает о том, с помощью каких механизмов или желез мы переживаем жизненный поток и узнаем о наших впечатлениях. Зато такая позиция предоставляла возможность самых смелых гипотез об истинном местонахождении «ничто». Его можно просто переживать и все.
    Посильный вклад в открытие Хайдеггера сделал и его друг, Гуссерль. Подцепив вирус от леща Джеймса, Гуссерль тоже попытался отказаться от сознания. Действительно, что такое сознание? Собака зарывает кость. Что ею движет: опыт, инстинкт или логика? Больше похоже на логику. Собака с помощью логических выводов прогнозирует ситуацию и свое поведение в будущем. Значит, она сознает свои действия. Она ведь не зарывает чашку, в которой кость. Но у собаки нет полноценного мышления с его анализом, синтезом и диалектическими сомнениями. Получается, что сознание – это мостик… (помните тот неуловимый «мостик» бытия между прошлым и будущим?)… да, мостик между бессознательным и мышлением. Но откуда он берется. Ясно ведь, что из бессознательного. Получается, что сознание – что-то, вроде хоботка или хвостика разума. Значит, и бессознательному не чужда логика. Да и как иначе? Чем же еще пользуется разум в своих решениях, если не логикой? Отсюда следовало, что между бессознательным и осознанным мышлением нет никакой принципиальной разницы. Значит, в «мостике» сознания нет большой необходимости. Притом это сознание обязательно сопровождается вниманием. Без внимания сознание невозможно представить.
    Примерно такой ход рассуждений позволяет Гуссерлю упразднить представление о сознании в пользу внимания. Для научной солидности «внимание» он назвал «Интенцией». Но это кое-что меняло. Теперь получалось, что интенция выходила на первый план. То есть, то, что было «мостиком», или «хвостиком» разума, стало авангардом восприятия, а бессознательное оказалось уравнено с мышлением. Причем бессознательное, а в нашей интерпретации «разум», оказался приемником всего мутного потока информации извне, который в виду отсутствия фильтров мог быть очень замусорен. Зато в этом потоке всегда была возможна новизна, которая давала право назвать такой поток феноменом. А разбираться с этим феноменом, очищать и фильтровать поток сознания предоставлялось мышлению. Таким образом, мышление становилось главной инстанцией, по сути, хозяином разума. Это свое учение Гуссерль назвал «феноменологией».
     Феномен восприятия жизненного потока вполне объяснял феномен творчества. Ведь любой бомж, копаясь в мусоре, может найти нужную вещь или изготовить необходимый предмет.
    И все же, как мне кажется, решающий вирус для своего открытия Хайдеггер получил от  самого большого леща всей мировой философии. От Ницше.
 
13. Думаю, вам не нужно объяснять, что такое комната кривых зеркал. Представьте себе такую комнату, где вы смотрите на искаженные отражения предметов и людей, и вас забавляют их уродства. И вдруг в самом кривом зеркале появляется совершенно прекрасный образ. Как вы думаете, что можно сказать о подлинном облике того, чье отражение столь красиво в кривом зеркале? По-моему, очень возможно, что он – идеал  уродства. Примерно это и произошло с идеей Ницше, провозгласившего: «Бог умер! Мы убили его! В человеке образовалась дыра величиной с Бога!»
    Слова, потрясающие основы бытия. И какая величественная чушь! Но что эти слова для философа? Какие грандиозные мысли вдруг восстают и обрушиваются в его уме?! И вот, представьте Хайдеггера перед видением этой истины. Оно наверняка сопровождалось оглушительным громом и ослепительной молнией. Неудивительно, если это видение вдруг разверзло перед разумом Хайдеггера откровение космоса. Ведь, если бог, который был всё, умер, то он стал «ничто». И значит, богом стало «Ничто»! Оно-то и находится в бездне той страшной дыры в человеке, поглотившей бога. Да, пусть эту дыру нельзя видеть. Но Хайдеггер ее чувствовал в себе, потому осознавал. С мысленным приближением к ней его охватывал ужас смерти. И, конечно, всякий человек способен чувствовать в себе эту бездну небытия. А чувствуя ее, человек бежит прочь, ища спасение в творческих дерзаниях, цепляясь за них как за единственное средство забвения. Это бегство, по мысли Хайдеггера, и стало началом мышления, культуры, изобретением богов, цивилизации и прогресса. И главное, это подтверждало идею древнего Платона о том, что «Творчество – это создание нечто из ничто».
    Так Хайдеггер, быть может, помимо своей воли  сделал «ничто» творцом всего сущего, то есть Богом. Очевидно, плоды творчества такого бога нам и позволяет отведать экзистенциализм.
 
14. Теперь, когда нам ясны истоки экзистенциализма, думаю, более понятны его суть и логика развития. Эта философия предложила миру довольно странное мировоззрение.  В основу его легло утверждение, будто человеку гораздо больше свойственны иррациональные поступки, негативные эмоции, сумеречное состояние сознания и тяжелые размышления, нежели чем разумное поведение и удовлетворенность жизнью. Особенно это касается человека, для которого «бог умер». Ведь, если прежде все сущее и само бытие творилось по воле Создателя, и потому имело смысл, обычно присутствующий в художественном произведении, то по отсутствию Бога, все становится ничтожным.  И сам человек, которому Бог был и покровитель, и повелитель, и судья, оказался заброшенным в отчужденном и враждебном мире, где его жизнь перед ликом неминуемой смерти и вечности теряет смысл,  и потому была исполнена абсурда. Такой человек по мысли авторов классического, ортодоксального экзистенциализма обречен на негативные переживания самого широкого спектра.  Стихии этих разрушительных переживаний авторы «философии существования» весьма  подробно описывают в литературных трудах и обосновывают в научных статьях. При этом выясняется, что депрессивные настроения и пограничные состояния  преследуют человечество на протяжении всей истории, и они хорошо известны из художественных источников, таких, например, как произведения Шекспира, Толстого, Достоевского и пр. А это значит, что человек от природы греховен и порочен, и бог ему был необходим как охранитель, спаситель и смиритель. Теперь же, когда человек остался наедине с собой, то есть свободным, он должен найти иные смыслы и пути жизни. Поиском таких ориентиров, как будто, и занимается учение экзистенциализма. Я говорю «как будто», потому что, по-моему, экзистенциализм больше убеждает в том, что у человека нет особо привлекательного выхода из создавшейся ситуации. Ему, например, предлагается бунтовать. Но поскольку бунт в виде уничтожения среды обитания или самого себя, не представляется гуманным и перспективным, то бунт этот рекомендуется совершать по методам мудрецов дохристианской культуры: киников, эпикурейцев и стоиков. Учение последних, по мысли Сартра, особенно предпочтительно. Сартр предлагает брать пример с Сизифа, который, как известно, катит камень в гору, зная, что это упражнение не имеет смысла, ибо камень все равно скатится вниз…
 
15. Впрочем, все это гораздо подробнее и внятней вы можете прослушать в многочисленных лекциях по экзистенциализму в сети Интернет, либо прочитать в книжках, например, в книге «Буржуазная философия ХХ века» (Политиздат 1974г.) Кстати в этой книге я нашел любопытное замечание по поводу работ авторитета «философии существования», Сартра. Вот оно:
 
    «Многие интерпретаторы сартровских работ обращали внимание на то, что их логика есть логика беспощадного судебного процесса, где автор расследует внутренний мир героя повествования. Процесс этот имеет откровенно инквизиторскую направленность: вменение субъективных мотивов и предрасположений, причем таких, которых самому подсудимому еще только предстоит доискаться и которых он, возможно, даже никогда не сумеет ясно осознать. Человек обвиняется по эталону недостижимой для него душевной святости. Налицо и инквизиторская «презумпция виновности», ибо обвинитель уже заранее убежден в порочности мотивов, которые побуждали обвиняемого действовать и жить».
 
   И знаете, в этом наблюдении различима странная идея о том, будто ортодоксальный экзистенциализм – это учение самого «ничто». Того «ничто, которое ничтожит», и у которого мистическая сущность.  Ведь это «ничто» — антипод Бога, и соответственно, враг венца творения Создателя. Поэтому задачей «ничто» является уничтожение человека, посредством извращения его души, что и станет победой «ничто» над Творцом. А лучшим средством для этого может быть замещение Бога в человеке. Отсюда понятен и смысл суда инквизиции, с помощью которого Церковь в свое время отправляла на костер еретиков ивероотступников. Но поскольку «ничто» бесплодно в смысле творчества, то оно берет на вооружение институт святой инквизиции, усматривая в этом действии, не только извращение исходного образца, как  средство уничтожения Церкви и человека, но и глумления над личностью.[/justify]
    И вот мне пришел в голову любопытный эксперимент. Я решил сам подвергнуться судилищу «ничто», чтобы противопоставить его учению нашу русскую «креативную философию». Быть может в этом главная миссия нашего учения и его звездный час. К тому же, будучи «философией творчества», наше учение вполне допускает и даже приветствует художественные приемы, которыми столь успешно пользуются экзистенциалисты.
                                                             (продолжение следует)


© Copyright: Валерий Цыков, 22 мая 2022

Регистрационный номер № 000297333

Поделиться с друзьями:

К 130-ЛЕТИЮ со дня рождения К. Г. ПАУСТОВСКОГО*
Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий