Жизнь

ДЕТИ ЯНУСА книга вторая часть тринадцатая продолжение

Добавлено: 22 ноября 2019; Автор произведения:Андрей Мудров-Селюнин 242 просмотра


Сергей Николаевич — доктор физико-математических наук — в свое время сделал не мало для оборонной промышленности СССР. В начале перестройки его тему закрыли, он  ”послал науку к черту” и  занялся бизнесом.
• У меня уже был опыт с итальянцами,- говорит он.
• И какой же?- интересуется Мауро.
• Любопытный. Заказал на фирме “Вампум” джинсы, а получил — бриджи.Да потом еще обнаружил, что сделали их в Румынии…
• “Вампум”?-удивляется Мауро.Но это же известнейшая фирма! Такого не может быть: там солидные люди! — И немного подумав, спрашивает:
• А кто-нибудь вам помогал делать заказ?
• Да, знакомый итальянец.
• Ну тогда все ясно! Ваш знакомый увидел, что вы -“сладкий человек”, договорился с румынами- у них ведь все дешевле,- ну а те, недолго думая, разместили ваш заказ в каком-нибудь цыганском цехе… И в результате… А сейчас что вам надо?- Мауро слегка оскалился.
• Мужские рубашки, женские платки. Очень хорошо идут.
• И в каких количествах?
• Тысяч на 100 могу взять… При хороших условиях, разумеется…
• Хорошо,- говорит Мауро.- Телефончик ваш можно?
Мы обмениваемся телефонами. Хозяин турагенства искоса посматривает на нас. В его взгляде — опасение посредника: ох, обнесут дружки- приятели!
• В общем,- кивая на Мауро, говорит  Сергей Николаевич,- с этими  ребятами, как я понял, нужно всегда быть начеку.
• Если итальянец не предлагает вам обмануть третьего,- говорю я,- значит, он обманывает вас.
• Но красивые вещи делают, заразы!  Так что если что-нибудь по моей теме будет, звоните.
На прощание пожимаем друг другу руки.
• Да что вы все время руки жмете?!- ворчит Мауро по дороге домой.- Идиотия какая!
• Со своим уставом, вообще-то, в чужой монастырь не суются. Это наш обычай. Традиция  такая. Если хочешь знать, протягивая руку, мы показываем, что у нас нет плохих намерений, что мы честны…
• Честны! Да вы все безумцы! Все без исключения! Все до единого ненормальные! Н-е-е-т, я не должен оставлять тебя ни на минуту одного.  Только оставишь и ты опять — русский!
На следующий день звонят из магазина и просят “освободить склад”.
— Ну и куда мы это добро повезем?- спрашиваю я у Мауро.
Он почесывает затылок и потом весело выпаливает:
— Да  этому рубашечнику и впарим! Позвони.
Сергей Николаевич соглашается посмотреть товар, дает адрес своей фирмы, и через час мы уже загружаем коробки в отловленный на дороге фургон.
Погода мерзопакостная — настроение соответствующее. Шофер, судя по всему, поклонник Татьяны Булановой: магнитофон один за другим выдает ее плачи.
— Да, я всегда говорил, что вам не хватает последней ноты – веселой. Скажи ему, чтобы выключил,- просит Мауро, просовывая голову в окошко перегородки, отделяющей кабину от грузового отсека.
— Грустно, а?- не столь категорично перевожу я его просьбу шоферу.
— Есть и повеселее! — И в машине раздается грохот отечественного рока.
-  Вам еще осталось пойти к Лужкову и сказать: эй, Лужков, давай-ка Арбат, как в Голливуде, плитами актеров вымостим! — пытаясь через окошко дотянуться до магнитофонных кнопок, лютует Мауро. — Чтоб всех вас вместе со Сталиным, Лениным и Горбачевым!
— При чем здесь Горбачев? — спрашиваю я, отстраняя его руку от магнитофона..
— А кто эту кремлевскую стену снес?
— Берлинскую, — поправляю я.
— Я ее называю “ кремлевской”! Вы же даже не понимаете, что с вами сотворили!
— Что же?
— Американцы, чтоб до вас добраться сначала папу-поляка в Ватикане посадили, если бы не они, кто б его туда пустил...  Затем Польшу прибрали к рукам, ну а потом и вас...   Горбачев стену снес, а папа это дело благословил!
   
Офис и оптовый магазин Сергея Николаевича находятся в помещении текстильной фабрики. Длинные коридоры завалены пустыми бобинами для ткани. При входе на склад, в застекленной конторке, напоминающей будку подъездного смотрителя, какая-то женщина старательно орудует   скоросшивателем, прикрепляя к женским платкам этикетки, описывающие состав материала.  Рабочие завозят наши коробки и развешивают мятую одежду на колесные вешала. Ни у кого из присутствующих на смотринах товар энтузиазма не вызывает. Одна из служащих, ощупывая малинового цвета пальтецо, замечает:
-  Что-то похожее пару лет тему назад мы отдавали на реализацию  в ГУМ.
— Ну сделай ему какое-нибудь предложение,- подталкивает меня Мауро, кивая на Сергея Николаевича.
— И сколько попросить?- спрашиваю я.
Мы с Мауро смотрим друг на друга, и в наших взглядах читается, что мы оба    прекрасно понимаем, какова возможная цена шмоток. Только никто из нас не решается назвать ее первым.
Из затруднительного положения нас выводит сам хозяин предприятия:
— Я за это даже тысячу долларов не дам.
— Н-е-ет! — раскинув руки, Мауро отступает на шаг и, споткнувшись,  приземляется на стоящую сзади металлическую телегу.- Ой! Ой!
— Да ладно тебе! — успокаиваю его я.- Подумаешь задницей ударился!    
Он кряхтит и с трудом поднимается на ноги. Стенающего и охающего, доставляю его домой, где едва, переступив порог, он спускает джинсы и патетично заявляет:
— На смотри! Думаешь я прикидывался?!
На заднице — огромный синяк.
-  Да, так шарахнуться может только итальянец...
Как бы то ни было, Мауро слег. О  приключившейся с ним беде  им были оповещены все  знакомые. Первой на зов спешит толстая провизорша Соня: пару раз она навещает Мауро и развлекает его тем, что чертит ему на заднице йодовые сеточки. Каждый день итальянец сообщает мне по телефону о цветовых изменениях места  ушиба, а я тем временем подкидываю работникам   турагенства мысль о том, что, раз к ним заходят клиенты, они вполне могли бы, параллельно с продажей туров,  реализовывать наши шмотки. И получаю “добро”.  Вскоре и Мауро получает от  своей аптекарши  профессионально обоснованное “добро” на движение: раз пожелтело, можно ходить.
Уже битый час  ловим машину напротив фирмы Сергея Николаевича. Лепит мокрый снег. Прихрамывая Мауро ходит взад вперед вдоль дороги.
— Чаю бы горячего! — говорит он.
Рядом — кафе из разряда “ придорожная тошниловка”: некое подобие бара, устроенное в бывшем магазинном отделе “Соки-воды”, где можно хлебнуть горькой и потолковать. Заходим. Перед нами два парня рассуждают вслух, чем бы им запить водку.
— “ Буратино”, может,- предлагает один из них.
— Да “колки” возьмем по баночке,- возражает другой, демонстрируя тем самым, какие мы, русские, мастаки   переиначивать все на свой лад.   Наш «великий и могучий» язык  с  присущим ему суффиксальным  «панибратством»  позволяет нам моментально одомашнивать чужие названия. Так, например, “ фиат -дукато”, может превратиться в устах едва его увидевшего русского механика в  «дукатия», “видеомагнитофон” через месяц после того, как это понятие появляется на Руси, становится   «видиком», «CD» — «сидюшником»… Каким инфантилизмом  звенят эти слова! Это омерзительное русское «к», раньше лишавшее человека индивидуальности и достоинства, творя «клушек», «ванюшек», «глашек», «петрушек», превратившее «воду» в «водку», поделившую нашу историю на трезвую, в которой мы что-то делали, и пьяную, — в которой мы крушили то, что сделали в трезвой, сегодня оно  не позволяет осознать назначение и суть того, к чему оно «прилипает», будь то предмет, или явление. 
Отринув средневековую подозрительность, мы научились мгновенно принимать чужое, порой смеша своим подбирайством весь мир: наше рабское неприятие превратилось в не менее рабское приятие. Правда, наша национальная страсть к искажению и крестьянское всезнайство по-прежнему не дают нам покоя и, если возможно, мы перелапачиваем это чужое по мере ущербности нашего усмотрения, творим из него немыслимые смеси,  а если нет — то просто смиряемся с ним, все так же называя  его  по-свойски. Во время войны мы сразу же окрестили    передвижные газовые камеры фашистов  “душегубками”, словно, когда они ехали по городу, уничтожая в своем адском чреве людей, это было не более, чем прогулка на пролетке. Покорность и  упорное невежество — при имеющихся у нас величайших возможностях — составляющие нашего национального характера, а язык — всего лишь его отражение: мы настойчиво уродуем истинно полезное и охотно  уживаемся с истинно ненужным. Мы живем по нашей, особой правде.  “Одинокие в мире,- писал Чаадаев,- мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь”.
За наш столик подсаживается  пьяный мужик с бутылкой портвейна. Опрокинув стакан, он мутным взглядом окидывает съеживающегося от холода Мауро и предлагает:
— Ну чего, может налить?  А то, хуль, ты чаи гоняешь… Так хрен согреешься !
Мауро молчит.
— Ну не хочешь, как хочешь,- говорит наш сосед,  заливает в себя второй стакан, затыкает бутылку газетой и, запихнув ее в карман замызганного пальто, удаляется.
В кафе, хромая и шатаясь из стороны в сторону, заходит маленькая серая собачонка. Дрожа и перебирая лапами, которые, судя по всему, разъедены солью заботливых дворников, промокший пес жмется к прилавку. Его вид вызывает жалость.
— Типичная собака алкоголика,- говорит Мауро.- Никогда не обращал внимание, что пьяницы любят маленьких серых собачек?
— Ну что, херова жизнь?- обращается к псу  захмелевший посетитель, сидящий за соседним столиком.- Бросил тебя гад какой-то, наверно. Ну ладно пойдем со мной...- И он берет промокшую грязную псинку на руки.
— Марина,- говорит Мауро, наблюдая за сценой,- тоже собаку на улице подобрала, а меня — как собаку — бросила...      
Мы снова мокнем на улице, пытаясь поймать машину. Но никто везти нас не хочет.
— Все, наверно, богатыми стали!- ухмыляется итальянец.
— Нет, мы просто похожи на бездомных ханыг.
Наконец останавливаемся развалюшистого вида “рафик”.
-   В центр.
— Нам татарам — все равно,- отвечает немолодой  мусульманин в замусоленной телогрейке.- Лишь бы платили. Только мне на секундочку в таксопарк надо заскочить. Это рядом...
Около часа  ждем татарина напротив таксопарка. В машине   холоднее, чем на улице. Сидим, скукожившись. Мауро, натянув на голову воротник куртки, во всю кроет Россию вместе с ее машинами и шоферами и уже  порывается заняться отловом другого — “меньшего идиота”, как приходит наш.
— Кладовщика ждал,- объясняет он свое долгое отсутствие,- а его все не было. А мне печку для машины надо было позарез взять, у меня-то накрылась. Холодно. Вообще, детали для этой машины нигде не найдешь, только в таксопарке. Моя-то здесь маршруткой ходила… лет двадцать тому назад...
Загружаем коробки и едем в турагенство. Прислушиваясь к нашему разговору, шофер спрашивает:
— А чего, приятель твой — иностранец?
— Иностранец...
— А ему водитель с машиной не нужен? А то чего ему каждый раз коробки свои на ком придется возить… Москву я знаю. Машина у меня зверь.-  Шофер записывает на клочке газеты свой телефон и протягивает его мне.- Если чего, всегда.
Около турагенства, вероятно, в счет будущего он активно помогает нам при разгрузке.  Вытаскиваем из “ рафика” последнюю коробку. Мауро морщит нос и спрашивает:
— Чувствуешь, куриным пометом воняет?
— Угу,- поддакиваю я, хотя в машине явно воняет прелыми носками.
Пока мы устанавливаем розничные цены на товар, силами сотрудников турагенства помещение превращается в своего рода шоу-рум: на стенах между плакатами с солнечными пляжами и горными пейзажами — вешалки с разносезонной одеждой, а под ними для вящей убедительности — прихваченные в магазине рекламные постеры фирмы “Дицци”. За реализацию берется Ксюша — жена хозяина предприятия, одновременно являющаяся его секретарем.
Хотя эта милая и инициативная женщина прикладывает максимум усилий, чтобы “ раскидать” одежду, предлагая ее  знакомым и некоторым клиентам, сбыт идет вяло.
— Это нужно сбагривать оптом! — через несколько дней заключает Мауро.
— Но кому?
— Поговори с Кирой, той старушкой, что была у меня в шоп-туре. У нее, наверняка, есть подходящие кандидатуры.
Он набирает номер бабушки, лопочет что-то на «своем русском» и сует мне трубку:
— Объясни ей...
После вкрадчиво произнесенного традиционного вступления “ он нам о вас очень много рассказывал ” тетка  без обиняков заявляет:
— Знаете, на том, что Мауро делает в Италии, и мы с вами должны зарабатывать...
-  Несомненно! — Я едва сдерживаю смех.
— Мы вон каких зажиточных девчонок ему отловили… Когда они поедут с ним… Сами понимаете...
— Конечно! Но сейчас он хочет оптом продать одежду, которая в Москве.
— У меня соседка по этой части — Любовь Андреевна. Я ей предложу. Да Мауро ее видел, когда ко мне в гости приезжал.
Через пару дней  организуются смотрины тряпок. Когда я захожу в турагенство тетя Кира сидит на стуле. С поджатыми — не достающими до пола- ногами, прижатыми к коленям руками и  губками — трубочкой, она напоминает резинового пупсика, у которого вытащили изо рта соску. Умильность образа нарушает лишь ярко- красный — “светофорный”- цвет помады — этого косметического средства, неправильный выбор тона которого всегда говорит о готовности окрашенных им губ ляпнуть что-нибудь вульгарное, хабальское, базарное...  Ее соседка Любовь Андреевна, напоминающая постаревшую “даму с вуалью”, накручивает телефон, пытаясь разыскать некую дагестанку Фатиму, представляющуюся ей “ идеальной клиенткой для этой одежды”. Поиски затягиваются, и я уезжаю, оставляя Мауро одного дожидаться результатов теткиных хлопот.
-  Сегодня — полнолуние,- сообщает он мне через пару часов по телефону.- Когда мы шли к метро, Любовь Андреевна достала из кармана копеечку, направила ее на луну и сказала: “ Все, Мауро, будет хорошо! ” И подарила копеечку мне. Обычай что ли у вас такой? Короче, Фатима приедет завтра в десять.
Когда на следующий день, в половине одиннадцатого утра, мы подходим к турагенству, к его дверям, совершая дерзкие маневры, подруливает “задом” тентовая “ газель”.
— Похоже,- говорит Мауро,- уже купили...
Посреди турагенства, обставленная коробками, восседает на стуле молодая кавказка. Отдавая властные команды грузчикам, она выставляет напоказ свои золотые челюсти, и это наводит на мысль о том, что на огороде  ее родителей  дела шли неплохо .
— Посмотрели?- спрашиваю я.
— А чего смотреть?- заявляет Фатима.- Беру не глядя!
— Мы вас дожидались,- говорит Любовь Андреевна,- и пока не грузили. А так ей все понравилось. И цена — пять тысяч- тоже подходит.- Цифра нарочито выделяется, дабы не возникло недоразумений: ведь в ней уже “сидит” заработок устроительницы мероприятия.
— Значит, наконец-то, можно получить деньги,- радуется Мауро.
— Во второй половине у нее в гостинице разберемся.
— А то сейчас у меня голова болит,- объясняет Фатима.- Ничего не соображаю. Всю ночь не спала. 

Около входа в гостиницу “Центральная” к нам присоединяются Кира и Любовь Андреевна. Поднимаемся на второй этаж. После продолжительного постукивания в дверь номера, она наконец открывается и перед нами — зевающая Фатима.   
— А, вы? Проходите...,- лениво приветствует она нас.
В креслах около стола храпят два кавказца. На столе — остатки пиршества — недоеденные цыплята, куски хлеба, коньяк. Вдоль стен расставлены наши коробки, из которых свисают края одежды. Как и во всех  гостиничных номерах, где останавливаются кавказцы, едва мы переступаем порог, сразу же появляется острое  ощущение некой временности, нестабильности, словно имеешь дело с кочевниками...
В предвкушении получения денег Мауро бодр и, оглядывая номер, воздерживается от комментариев, без которых, пребывай он в ином настроение,  несомненно не смог бы  обойтись. Но через несколько минут выясняется, что платить за товар сразу никто не собирается.
— Нет,- говорит Фатима,- мне неделя нужна. Мы не поняли друг друга… У меня голова болела...
Мауро, поморщиваясь,  смотрит на коробки, всем своим видом напоминая  грузчика, которому выпала неурочная работа.
— Да пусть он не волнуется!- говорит Кира.- Мы ж все — свои...
— Фатима — порядочная женщина, — вступает в разговор Любовь Андреевна.-  Сколько мы с ней дел сделали! Правда, Фатима?- И, вытянув руки, Любовь Андреевна дружески похлопывает сидящую перед ней кавказку по коленям.
— Да это ладно!- говорит Фатима и, обращаясь к Мауро: — Можешь мне, итальянец, дубленки сделать? Мне...
— Ты сюда слушай! — обрывает ее Кира. — Какие тебе нужны? Я чего хошь в Италии достану… — Она бросает на  меня заговорщицкий взгляд.- У меня девки на рынке три года торговали...
— Да я сама знаю эту их  Италию! — бесшабашно заявляет дагестанка.- Была я в Венеции...
— Венеция?- переспрашивает  Мауро.- Красив?
— Красиво, красиво! — щерится в золотом оскале кавказка, откровенно выказывая интонациями  чувство собственного превосходства.- Ну чего, итальянец, поедем с тобой в Италию?
— Ты, как чего надумаешь,- не унимается Кира,- мне позвони! Все сделаем !
После предложения “толкнуть в Италии кубачинскую чеканку” и очередных заверений в надежности Фатимы Мауро соглашается получить деньги за товар через  неделю.
-  Продаст она, не продаст,- обговаривает он условия,- через неделю платит...
— Конечно!
— Хр...! — словно в подтверждение, раздается громкий всхрап одного из спящих кавказцев.
Через неделю денег не выдают. И начинается нудная до боли в мозжечке кавказская тягомотина: клиенты, которые должны взять у Фатимы товар, то куда-то неожиданно уезжают, то ждут какого-то денежного перевода… Одного из них я прозвал “наш человек в аэропорте”, потому что он, похоже, во “Внуково” поселился.
— Встречает делегацию, я ему сбросила информацию на пейджер,- несколько дней подряд талдычит мне  дагестанка по телефону.
Мауро ярится, но надежды не теряет, напрочь отказываясь вспоминать грубую итальянскую поговорку: кто живет с надеждой, умирает  в дерьме. Через пару недель он все же просит, чтобы я побеспокоил  Любовь Андреевну:
— Она это заварила, пусть посодействует. Позвони.
Набираю номер сводницы  и успеваю сказать лишь “ ало”, как она мне, демонстрируя разнообразие своих коммерческих интересов, с ходу в ответ :
— Так, Коля, по такой цене сахар не пойдет...
Мне остается признаться, что  я — не Коля...
— Ой, я вас перепутала,- смущенно оправдывается старушка.- Извините. Ждала звонка по продуктам.
На несколько минут отвлекаю ее внимание от продовольственной темы, рассказывая о том, как обстоят дела в сфере товаров народного потребления.
— Я сейчас все провентилирую,- бойко обещает коммерсантка, и,
перезвонив мне через несколько минут, сообщает: — Она говорит: не хотят ждать, пусть забирают свои вещи.
— Никто за ними не поедет. Пусть привозит сама.- И я даю адрес Мауро.
Но никто никаких вещей не везет. Несколько дней не отвечает и телефон в номере Фатимы. Мауро во всю поливает Россию и населяющие ее народы.
— Появилась, появилась!- радостно сообщает мне дней через десять старая сводница, с которой я все это время находился в  “телефонном контакте”.
Голос Фатимы весел, и  она опять пытается рассказать мне о человеке из аэропорта...
— Послушай, землеройка,- обрубаю я ее бредни.- Адрес у тебя есть, так вот чтобы сегодня все вещи были здесь.
Одежду привозят через пару часов. Но при пересчете не достает 123 вещей.
— Да кому это гавно нужно!- парирует наш протест Фатима.- Мои девочки торговали-торговали им на рынке- никто ничего не берет. Когда отдавали, переписывать надо было.   
Вечером,  сыпля лютыми фразами, Мауро мечется по квартире среди разбросанных вещей.
— Чертова страна! Здесь кажется, что у тебя весь мир в кулаке, а разожмешь — одно дерьмо вонючее! И люди вроде бы такие же: одеты, кое- как, но одеты, уши есть, нос, губы… а внутри — черт знает, кто они такие! Как наши южане! 
Словно ему не хватает воздуха, он выскакивает на балкон и, опершись на парапет, смотрит вниз:
— А, никого нет! Все попрятались! Сейчас сброшу  вещи вниз,   мигом вылезут изо всех щелей! Как муравьи!
На следующий день, успокоившись, итальянец постановляет:
— Так, золотозубой больше не звони! Разговаривать будем со старухами!
Бабушка Кира, еще недавно утверждавшая, что “ мы — все свои...”, уже в самом начале разговора выводит себя из истории, заявляя:
— Какая негодяйка эта Фатима! Как не повезло Мауро! Я бы ему помогла, но откуда у меня, нищей, деньги...
Любовь Андреевна, сделавшая с Фатимой “столько дел”, неожиданно вспоминает, что дагестанка однажды нагрела ее  при реализации парфюмерии:
— Да-да! Вот такая мерзавка!
— Все это очень интересно,- говорит Мауро,- но к нашему делу никакого отношения не имеет. Она эту Фатиму привела,  пусть и  платит за украденные вещи.
Но  предложение компенсировать итальянцу ущерб Любовь Андреевна встречает жалобным напоминанием о своем пенсионном возрасте.
— Нет! — заявляет Мауро. — Хватит русским из меня дурака делать! Пусть платит! 
Я оказываюсь втравленным в муторные беседы с бабкой, испытывая на собственной шкуре то что, хорошо знают профессионалы  устного перевода: переводчик выступает в роли фильтра эмоций ведущих переговоры сторон, становится их промокашкой. После многочисленных перезвонов Любовь Андреевна наконец признает свою вину “ в  убытке Мауро”, но существенно урезает  цифровую претензию потерпевшего и берется выплатить определенную ей самой же сумму в два этапа.
Через пару дней, разомкнув потертый  ридикюль, неудачливая бизнесменша вручает итальянцу часть денег и обещает рассчитаться полностью через неделю.      
Неделя проходит, но бабушка долг не  сальдирует, находя различные причины, которые вероятно кажутся ей вескими в связи с тем, что  часть денег она уже выплатила. Ежедневное телефонное общение с беспардонной старушкой начинает меня раздражать и в один прекрасный день   я отказываюсь продолжать его.
— Да,- оценивает мою капитуляцию Мауро,- давить  — это не для тебя: cлишком близко принимаешь к сердцу жалобы и стоны. Вот, когда мы с братом в подобные ситуации попадали, он хотя такой же мягкий как ты, знаешь как по телефону орал… Провода раскаленные были! Ну ладно. Придется позвать на помощь Инну...
Зов находит отклик, и вот, в ожидании очередного телефонного сеанса с дебиторшей итальянец расхаживает по квартире, нахваливая  своего  нового переводчика:
    — Вот Инна — совсем из другого теста. Прям как не русская. Я ей   
говорю: посмотри для себя что-  нибудь из одежонки, там все на тебя… А она — нет: за два дня, что у меня, в коробки так и не заглянула… Ну а мне-то  что! Жалко что ли?! 123 вещи уже сперли, было бы 124… Подумаешь!
Время выхода  старухи на связь  близится, и Мауро дает Инне последние наставления: говорить холодно отстраненно, никакой доверительности.
Раздается телефонный звонок. Инна замирает  перед аппаратом: в одной руке у нее чашка, в другой — чайник, и она словно решает, какую руку ей освободить, чтобы взять трубку.
— Оу! — вскрикивает Мауро.- История же учит: сначала надо ставить то, что тяжелее!      
Уже в самом начале разговора Любовь Андреевна с ноющими интонациями сообщает, что с деньгами у нее “все еще плохо”; и при попытке Инны надавить на нее  фразой “ это ваши проблемы” предлагает в качестве компенсации золотые украшения.
— Нет,- отказывается Мауро,- это было бы слишком!
— Буду набирать! — жалобно обещает старуха.
Сеанс связи на этом заканчивается. Некоторое время итальянец молча стоит посреди комнаты, обдумывая его результаты, и потом, словно сокрушаясь о человеческом несовершенстве, с сожалением в голосе заявляет: 
— Нет, так, как она, никто не делает...
Он закуривает сигарету и, расхаживая взад-вперед  по не занятому коробками пространству, продолжает:
— Обманывать надо мастерски. Вот я, когда работал коммивояжером, приезжал на стройку, кое-что продавал, а вот, например, отвесы, по которым выравнивают кладку, и угломеры оставлял просто так. “ Пусть полежат… Подумайте, может, пригодятся,”- говорил. А сам знал, что эти отвесы и угломеры они все равно используют: на стройках ведь такая неразбериха. Через месяц приезжаю, смотрю мои инструменты уже в деле. И к начальнику: “Я тут у вас отвесики с уголочками оставлял…”  “Да -да — , говорит тот, если оставляли, значит, здесь, никуда не денутся…” И зовет бригадира: “ Отдайте синьору инструменты”. “Но мы ими работаем!” “ Как работаете?! Что трудно было на соседней стройке взять?! Они им уже не нужны! Зачем новые хватать?!” И начиналась вздрючка… А я ему: “ Извините, не буду мешать, подпишите счетчик, пожалуйста…” И он подписывал -  куда денешься… Вот как надо дурить! А этой мымре так и хочется крикнуть: “Стой, дура! Ты же меня просто обворовываешь! Куда лезешь?! — Мауро выкатывает от возмущения глаза.- Не тронь искусство!”
— Да,- говорю я Инне,- ничего не поделаешь,  он прав: безыскусные мы… Наше мошенничество, как удар обухом по голове  и, действительно, смахивает на откровенное воровство… Единственный аферист в истории России, который крайне отличается от других, аферист экстра-класса — это Чичиков… И то потому, что Гоголь писал его с итальянцев...
На следующий день на назначенную  с хозяином квартиры  встречу Мауро не  является. И вечером квартировладелец выплескивает на меня по телефону свое негодование:
• Да он что, обалдел? Прихожу- дома никого. В коридоре лампа ватт в 200 горит. В комнате обогреватель во всю пашет. А дверь на балкон — открыта.Он что, улицу отапливает?! Вы уж ему скажите…
Но Мауро невозмутим:
• Я родился в светлых и теплых краях. C такой лампой я хоть вижу, куда ноги ставлю. А обогреватель — слава Богу, что мне его дали: батареи-то не работают… Это все ерунда! Заплатим завтра. Сейчас главное найти куда сбагрить шмотки… Надо собраться и сделать коронный взмах крылом, на котором я всегда вытягиваю в трудные моменты… Ладно, будем  ставить силки.
— Что ставить?
— Силки. Бизнес  — это силки для денег.
Через пару дней в силки попадаются денежки соседок Мауро по подъезду:  при помощи жестов и итальянско-русской тарабарщины он умудряется заманить женщин к себе домой на смотрины тряпок и впаривает им по не очень дерзкой цене несколько вещей. Одна из соседок — молодая дородная баба  — оставляет ему свой телефон “ на тот случай, если ассортимент одежонки расширится...” Почуяв в ней потенциальную покупательницу, Мауро  начинает бомбить ее звонками, пытаясь  всуропить   “по интересной цене”  явно не подходящие ей по размеру вещи.
• Вы скажите ему,- просит меня женщина, когда я сталкиваюсь с  ней на улице,- пусть он не звонит так часто. У меня же муж, все-таки...
• Грудь как у недодоенной коровы! -парирует итальянец.- И  “пусть не звонит!”  Сдурела?!
Мауро  продолжает  свою “мелко-лифтовую” торговлю, предлагая  уже  шмотки  случайным, пришлым,  попутчицам. Так в его квартире оказывается некая Юля, которая после смотрин  берет на  реализацию пару сумок  одежды.
— Через неделю рассчитается! — довольно сообщает мне Мауро.
Но, когда через неделю по просьбе Мауро я звоню ей, чтобы узнать, как идет торговля, в ответ раздается: “ Я тут прикинула, и получается, что как раз столько стоят два проведенных с ним часа...”
Хотя мы бросили рекламный клич всем знакомым,  реального интереса к одежде никто не проявляет. Ее судьба, кроме нас, волнует, похоже, лишь Большого Чечена, чей отдаленный голос однажды вечером спрашивает  меня по телефону: “ Ну что, продалось?”
Денег нет.  Мауро вне себя:
— Когда в таком дерьме сидишь, чего выбирать-то! Все едино: что 2500 долларов, что 4000. Никакой разницы! Пусть хоть что-нибудь предложат…  Пришел бы кто-нибудь с ма-а-ленькой лампочкой, я уж не претендую на двести ватт, лишь бы было видно, где она дорожка из дерьма…

Он безвылазно сидит дома. С бутербродом в руке меряет шагами комнату. Или же смотрит в черно-белом изображении и без звука российское телевидение. “ Я здесь как в тюрьме! Когда нервы на пределе, все время хочется есть. Слава Богу, что за бутылку не хватаюсь… Только жру, как мерин в стойле, и толстею…”
Но порой нервы сдают у него  полностью, и он истерично орет по телефону:
• Жена же говорила мне: “Мауро, оставь ты эту Россию. Там странные люди. Это погибель!” А я: “Нет, Мариза, ты не права, не все там такие плохие. Что-нибудь хорошее может получиться…” Черт возьми! Дурак! Я предал свою жену!
Чтобы “ не сойти с ума”, он названивает в Италию, друзьям, и после разговора сразу же перезванивает мне:
Хоть глоток воздуха хлебнул! Они говорят мне: “ Ну что ты там забыл?!  Возвращайся!” Но, черт возьми, почему я хочу быть здесь?! Почему?    Поганый род!
“ Италия по-прежнему очаровывает иностранцев, — пишет Луиджи Бардзини. — Итальянская жизнь -весела, искрометна, пьяняща. Сладкая жизнь сегодня слаще, чем когда бы то ни было. Но мало кому из путешественников удается увидеть ее мрачную подкладку, сотканную из боли и горечи. Вряд ли кто замечает за блеском внешней позолоты глубинное всеединящее отчаяние, горькую участь людей, обреченных вечно развлекать самих себя и весь мир, скрывать свои истинные чувства и быть во что бы то ни стало  симпатичными, чтобы заработать  себе на жизнь. Кто может прочувствовать ту душевную смятенность и неудовлетворенность, которые парализуют лучших итальянцев? Один из персонажей писателя Силоне так описывает это состояние души: “Это  некая печаль, утонченная печаль, которую не следует путать с обычными последствиями угрызений совести, разочарований и перенесенных страданий. Это форма сокровенной печали и отчаяния постигает обычно избранных…  Она всегда была свойственна людям с повышенной  чувствительностью, и большинство из них, чтобы избежать самоубийства или сумасшествия, пускаются по одному из спасительных путей:  разыгрывают  чрезмерную веселость или глупость, нарочито демонстрируют непомерную страсть к женщинам или хорошей кухне, выказывают гипертрофированную любовь к своей родине  и — главное — приверженность торжественности и пафосу…Я думаю, нет людей столь глубоко печальных и отчаявшихся, как эти веселые итальянцы”.
Не стоит удивляться, что  немногие иностранцы замечают эти вещи: ведь их осознает лишь незначительное число самих итальянцев. Иностранцы поддаются обману еще и потому, что они наблюдают происходящее в стране с позиции привилегированных. Социальную структуру Италии можно сравнить с оливковым деревом — самым итальянским из всех деревьев. Листья его при взгляде сверху — темно-зеленые, сочные, блестящие, если же вы посмотрите на них  снизу, то увидите, что они — пыльно-серого цвета. Так и лица итальянцев: сверху они улыбчивы, приветливы и доброжелательны, а снизу — нахальны, дерзки и безжалостны. Иностранцы при обозрении стоят на выгодной позиции. Они видят оливковое дерево с высоты птичьего полета.
Италия порождает иллюзорное чувство облегчения и освобождения. Страны, которые верят в дисциплину, в скрупулезное администрирование правосудия, в необходимость культивировать стойкие моральные ценности, в массовое образование, в военную мощь, в справедливое разделение накопленного богатства, — все эти страны, действительно ли они воплощают свои идеалы или же  просто ограничиваются почтительным к ним отношением, могут быть достойны уважения, но редко  жизнь в них бывает увлекательной. Даже в странах, стремящихся к идеалу свободы, можно почувствовать гнет и удушье, поскольку в конечном счете свобода обеспечивается лишь полным и постоянным применением законов. Итальянский образ жизни привлекал на протяжение веков тех, кто хотел отдохнуть от своих моральных обязательств и освободиться от своих национальных добродетелей. В сердце каждого человека, где бы он ни родился, какими бы ни были его образование и вкусы, есть итальянский уголок, та его часть, которая считает дисциплину удручающей, опасности войны — чудовищными, суровую нравственность — томительной, это та его часть, которая любить декоративное искусство, фривольное и забавное, восхищается одинокими героями, выходящими за пределы реального, и мечтает о невозможном освобождении из теснот методичного и упорядоченного существования. ( “Все мы — путешественники,- заметил однажды Гете,- и ищем Италию.” прим. авт.)
Утешение, которое дает Италия, сегодня более ценно, чем когда бы то ни было. Сегодня западный мир пребывает в глубоком раздумье. Начинает сомневаться  в полезности и святости некоторых своих традиционных качеств, тех, на которых базировалось его нравственное спокойствие и самоуважение. Предприимчивость и бережливость буржуа все более считаются оскорбительными для  общества; неукротимая отвага солдата не является более ценным качеством; безудержный патриотизм приводил людей и нации к трагическим ошибкам; нравственность частично утратила блеск своей несомненности; законы стали расплывчаты; никто уже не знает, существует ли действительно правда, хоть какая-нибудь. Эра великих держав,  гордых своим национальным превосходством, хозяев собственной судьбы подходит к концу. Сегодня жизнь всех зависит от решения  людей скрытых, практически неизвестных, могущественных и недоступных, каким наверно казался итальянцам в шестнадцатом веке Карл V. Эти люди могут сделать нас богатыми или бедными, могут позволить нам жить, а если захотят  убьют нас всех однажды ночью в собственных постелях.  Дисциплина промышленного общества становится все более невыносимой. Люди, подобно крепостным, привязаны к работе  культивируемым в них навязчивым желанием приобретать все более эффектные материальные ценности. Они пичкаются приятными идеями,  искусно сфабрикованными с одобрения властей, их ведут порожденные этими идеями плакатные призывы и захлестывают вызванные ими коллективные эмоции. Современные люди теряются в лабиринте все разрастающихся анонимных организаций. Чувство одиночества и тоска охватывают человека всякий раз, когда ему удается вырваться из повседневной сутолоки и вспомнить о себе самом. 
Искусство жить, это дискредитированное искусство, которое итальянцы создали, чтобы побороть тоску и уныние, сегодня становится для многих людей неоценимым подспорьем в их борьбе за выживание. Сладкая жизнь распространяется в странах, которые пренебрегали ей или же боялись ее; появляется она и в тех местах, где раньше предпочитали считать, что она  не существует вовсе. Повсюду сегодня налогоплательщики стараются уклониться от своего святого долга. Маленькие радости — приятная музыка, красивая женщина, победа над соперником, солнечный день, вежливость, хорошее вино и еда — все это приобрело совершенно новое значение. И вполне понятно, что приток туристов в Италию с каждым годом становится все больше. В большинстве своем они не знают, почему приезжают сюда. Им думается, что  страна наша — чудесное место для отдыха. Их привлекает приятное ощущение безмятежности и радость, коими в ней наполняется сердце человека. В действительности же они стремятся туда, где проблемы современного мира  — “чудовища домашние”: итальянцы уже давно научились жить рядом с ними. Они еще века тому назад изобрели хитрости, чтобы побеждать тоску и дисциплину, забывать унижение и неудачи, успокаивать Angst в сердце человека и утешать его в одиночестве. Они еще помнят времена Сатурна и, тоскуя по ним, постоянно  воспроизводят их в своих семейных сатурналиях. Они не совершают ошибок, как некоторые охваченные энтузиазмом неофиты, которые опрометью  пускаются по новым дорогам и  в своих поступках доходят до цинизма. Итальянцы понимают, что все трюки и уловки полезны лишь относительно, знают, какие из них опасны, а какие — действенны. Они знают, где следует остановиться. И в этом смысле, Италия, возможно, еще раз стала наставницей народов.
Итальянский образ жизни может показаться достижением лишь поверхностному наблюдателю. Он не решает проблем. Более того, он их усугубляет. Достижением его можно было бы счесть, если бы он приносил счастье хотя бы самим итальянцам. Но это не так. Он эффектен, но за его эффектность приходится платить дорогой ценой, к тому же она несостоятельна и не всеохватывающа.  Несомненно, люди пользуются его преходящими преимуществами, без которых они просто не смогли бы выносить жизнь, но их постоянно терзает неудовлетворенность. И они сегодня, как и всегда, в разладе с собственной судьбой. Социальные и политические перипетии Италии за последние  двести лет, естественно, так или иначе внесли свою лепту в копилку национальных бед. Во избежание полного краха, каждое поколение политиков  на скорую руку латает  законы и  подпирает социальные институты.  Но основная причина вечной неудовлетворенности ускользает ото всех. А ведь  не позволяет законам и социальным институтам быть полноценными именно сам итальянский образ жизни с присущим ему иллюзорным решением проблем, этакой  лотофагией; те самые беды, которые следовало устранить, смиренно принимаются, их всего лишь декорируют искусством, облагораживают, называют новыми именами, все так же продолжая среди них жить. Неразрешенные проблемы накапливаются и неизбежно периодически  приводят к катастрофам. Итальянцы всегда отчетливо видят, как приближается очередная из них, но, словно скованные во сне кошмаром, ничего не могут сделать, чтобы избежать ее. Единственное, что им остается, так это попытаться жить, делая вид, будто ничего не происходит, защитить свои семьи от неминуемого урагана, подобно морякам, которые, когда барометр зашкаливает, ставят в порту    свой корабль на двойной якорь, и надеяться на Бога. Они утешают себя, думая, что возможно ничего и не случиться, что мрачные предсказания не всегда сбываются, и что, если уж ураган и не пройдет мимо, когда все закончится, дым и пыль рассеются, Италия восстанет из пепла как птица- феникс. Разве не бывало так сотни и сотни раз в истории? Итальянцы верят в свою предприимчивость, умение работать не покладая рук, в свою способность вытягивать в, казалось бы, безнадежных ситуациях, импровизируя, находить гениальные решения непростых задач. Они верят в дух жертвенности благородного меньшинства, тех своих соотечественников, которые готовы отдать себя за других, зная при этом, что лишь немногие оценят их жертву. Большинство же уповает на итальянский образ жизни. Упорство и рвение, с которыми человек преследует свои интересы и защищается от общества, всеохватывающая снисходительность по отношению к  любым человеческим слабостям, все это, несомненно, делает жизнь в Италии приятной и гораздо  более привлекательной, чем в странах с  четкой организацией и большим достатком. Но в то же самое время  все это  сводит на нет усилия лучших итальянцев  и  препятствует устранению конкретных бед ”. Многие итальянцы, вспоминая за  границей родину, словно морщатся от боли, создавая тем самым разительный контраст с иностранцами, мысленно обращающимися из Италии к своим отчизнам без сожаления.   Мауро не хочет возвращаться  «к себе», потому что, вероятно, прекрасно понимает, что страна его — своего рода голографический  рай  над  реальным адом. Как и многие иностранцы, застрявшие в России, пусть у каждого из них — свое объяснение случившемуся с ними и   всех их называют ловцами удачи, он  по сути  исполнен наивной веры в то, что наше формирующееся общество учтет все ошибки западной цивилизации и создаст мир, в котором реального солнца хватит на всех, что оно воспроизведет   Сатурнов век, век энергетического равенства и братства.  Таким людям кажется, что Земля — это территория, разделенная границами на некое подобие лабораторий, в  каждой из которых разными методами  проводят один и тот же эксперимент: пытаются найти радикальное средство против несовершенства человеческого существования, средство, способное  приблизить мир к его идеальному состоянию. Некоторые опыты вселяют в таких людей надежду – и они стремятся принять в них участие.  Правда,  при этом  для большинства из них так и остается верна лаконичная формула “не надо путать туризм с эмиграцией”,  к которой время свело слова, написанные   римским писателем  Петронием две тысячи лет тому назад: “Попади только на чужбину, как начнешь уверять, что у нас свиньи жареные разгуливают”.


Из депрессии в маниакал моего итальянского друга выводит   

телефонный звонок Гвидо:

— Вернулся из Канады.

— Ну и как там?- спрашивает Мауро.

• Как в Италии в шестидесятые: ничего нет. Нужно всем туда

    собираться. А пока у  одного моего миланского клиента  к вам    

     серьезный разговор. Записывайте телефон...

Миланец появляется на другом конце провода после многократных

переключений  с номера на номер, во время которых   я успел

прослушать несколько опереточных фрагментов.

— Вы из России?

— Да.

— Ну так вот: нам нужны прослушивающие устройства, которыми

пользовался КГБ. Вы в этой области непревзойденны. Поищите… Если

что будет, мы — здесь.

Пересказ моего разговора с миланцем мгновенно повергает Мауро  в

уныние.

Очередной скачок его настроения вызван известием из турагенства:

молодые коммерсантки, которых Кира во время прошлой поездки

переманила в Римини у какого-то бестолкового шоп-мена, изъявили

желание быть через неделю обслуженными в Италии именно Мауро.

— Денег, судя по всему,- добавляет Владимир,- собираются истратить

уйму… Мы их оформляем.

Мауро весел, довольно потирает руки, но вдруг, словно очнувшись,

растерянно произносит:
 
— А на что я полечу? У меня-то денег нет...

  Но уже к вечеру решение найдено:

— Передадим этих баб Габриэле. Я с ним познакомился, когда работал с

Джино. Он тоже с ним крутился, но потом откололся. Толковый парень.

Все точки знает. Так что он их и повозит...
   
Через неделю вместе с Владимиром мы провожаем наших клиенток в

аэропорте. Известие о том, что вместо Мауро с ними будет работать

 другой человек, девиц   не радует: «Какой-то Габриеле…»  Но

итальянец успокаивает их лапидарным  заверением: “ Он такой же, как

я”.
 
Шопницы предъявляют таможеннику брикеты вывозимой валюты.

Мауро зачарованно следит за тем, как пальцы инспектора отщелкивают 

стодолларовые купюры. Со светящейся во взгляде шалостью,

напружиненный, он напоминает сейчас   отца Федора, уставившегося на

колбасу  в руках Кисы Воробьянинова.

— Что это с ним?  — удивляется Владимир.

— Контролирует.

Встреча шопниц  с их сопровождающим  проходит в сутолке аэропорта

Римини без недоразумений, о чем  через несколько часов  мы узнаем

из телефонного звонка Габриэле:

— Оу! Здесь расходы увеличиваются: сидим в рыбном ресторане...
 
— Вот так! — резюмирует Мауро.- Наш человек.

Через пару дней “наш человек” растерянно сообщает, что в фирме 

“Перуцци” на мое имя не хотят списывать комиссионные, и оставляет

контактный телефон.

• Вы не занесены в наш список поставщиков клиентов,- лениво

объясняет мне представитель фирмы.

— Так занесите! 
 
— Для этого нам нужен ваш фискальный код,  домашний адрес и адрес 

 вашей фирмы.

— Фискального кода у меня нет:  я не живу в Италии, хотя имею дело с

вашей страной уже двадцать лет. А контора моя — у меня

прямо на дому, в Москве. Я вышлю вам по факсу свой бланк с

реквизитами.

— Адвокат,- оживляется мой собеседник, начиная  выказывать

произношением и задорной  стилистикой речи свое римское

происхождение, — я вас понял, адвокат. Все сделаю, адвокат! Вы,         

адвокат, как в Италии будете, заглядывайте к нам… Мы с вами

серьезные дела наладим...

Вдохновленный тем, что работа с  шопницами в Италии идет

полным ходом, Мауро предпринимает несколько попыток избавится от

злосчастных шмоток, предлагая их продавщицам в окрестных

магазинах. Кое -что из вещей  он всучивает на реализацию подруге

моей жены, которая пробавляется в жизни тем, что вяжет на японской

машине кофты, приделывает к ним итальянские ярлыки — и сбывает

свою продукцию на рынке.  Но очередной коммерческий порыв

итальянца результатов никаких не дает, за исключением очевидного

вывода:

— Пока не знаю, как, но от этого тряпья надо избавляться!

 
Cидим дома у Мауро, собираемся в аэропорт встречать наших клиенток: узнав от “нашего человека” в Римини, что у них остались деньги хотим всучить им чеченскую одежду, которая сложена в загромождающие комнату коробки из -под польских конфет, имеющих по иронии случая название “ Радость и Забава”. Мауро чешет голову:
• Черт возьми, волосы лезут. Наверно, от холода. Надо с луком голову помыть. Помогает.
• Волк линяет, но повадок не меняет.
• Да, кстати, меня Инна с одной девушкой познакомила. Таней зовут. Хороша! Невысокая, но пропорционально сложена. Сиськи есть. Ведь бабе же сиськи нужны? А? Да и она, вроде, не против… Нет, я пойду до конца…
Денег — в обрез: я занял десятку у жены, пятнадцать тысяч выдала дочь. Всего в кармане тысяч пятьдесят. Как раз, чтобы съездить  в аэропорт и обратно на маршрутке.
• Надену-ка я на всякий случай шарф,- говорит Мауро, уже закрывая дверь, и возвращается в квартиру.
Выходим. Идет снег.
• Почему ты мне не сказал, что снег?- раздражается Мауро.- Вернусь за зонтом.
• Да брось ты! Идем так…
Склонив седую голову и раскачиваясь из стороны в сторону, он семенит ногами. Ну вылитый сухумский карманник, спешащий ”на автобусный щип”.
• Ты не итальянец, Мауро,- говорю я.
• А кто?
• Ты несчастный грузинский жулик.
• Да иди ты!
Навстречу нам идет женщина с двумя пластиковыми пакетами в руках.
• Ну ты посмотри!- расходится Мауро.-Так же тяжело нести!- И продолжает: — Я вот сейчас к метро за хлебом пешком хожу — что делать-то,  денег нет! — и когда возвращаюсь, всегда закидываю пакет на плечо. Так легче. Так можно хоть пять километров пройти. А на меня все пялятся — и прутся дальше со своими пакетами  в руках! Руки аж до земли! Но неужели непонятно, что на плече нести легче?!
• В руках — эстетичнее.

• Знаю я вашу эстетику: на улице надушены, намазаны, а дома -  углы от

грязи круглые.

• Как бы то ни было, этим-то  ты и выделяешься: или пакет на плече, или когда снег -   зонт…
• Конечно! Потому что моя мать учила меня в детстве даже сумку

носить. Даже сумку носить учила! И ходить учила! Шире

шагай, говорила. И когда мы гуляли, если я начинал семенить — бах

пинка по жопе! Вот он итальянский “savoir- faire”! А здесь этому

детей так учат? Не думаю!

— У вас пинок под зад,  у нас — жалеют...

— Вот то-то и оно! А когда вам говорят, как надо делать, вы и слушать не

хотите. Знаешь, поговорка есть: проще в задницу вставить, чем в голову

вбить.  Да ,- Мауро тяжело вздыхает.- Похоже, моей цивилизации пришел

конец. Останетесь вы и  «Макдоналдс»…

    

Время — около 11 вечера. Маршрутки уже не ходят. Их стоянку оккупировали ”частники”.
• Аэропортовский автобус, может, будет,- говорит женщина лет сорока с красными как светофор губами и взбудораженным взглядом под стеклами очков. — Мне бы тоже в Шереметьево надо.
• Спасибо…
Ждем. Разговариваем.
• Вы кто — финны?- снова обращается она к нам.
• Нет. Я — русский, он — итальянец.
• У меня сестра — помешана на Италии. Все время — там. Язык хорошо знает. А сюда как возвращается — сразу же депрессия.
• А вот у него — наоборот,- говорю я,- показывая на Мауро.
• Почему?
• Да говорит, слишком у них там все упорядочено.
• Моей сестре итальянские мужчины нравятся: обходительные, веселые, темпераментные.Только вот один у них недостаток: неверные.
• Не-е-е-т! — парирует Мауро.
• Правда, это, наверно, зависит- с севера или с юга,- говорит женщина.— А вообще они чем-то на израильтян похожи…
• Север! — бьет себя в грудь Мауро и, подмигивая, — мне: — Видишь, понимает, что к чему.
• За мной тоже итальянец ухаживал. На улице однажды спросил, как куда-то пройти, а на следующий день позвонил и признался в любви. Шесть лет руки  у меня просил. Он откуда-то из-под Пистойи был…  А да,- и она называет местечко и улицу.
• Не врет!- восклицает Мауро.- Я там бывал, такое место, правда, есть.
• Вы все — одинаковые,- говорю я ему.
• Ну а вы что же не согласились?- cпрашивает он.- Жили бы сейчас себе в Италии, а то вот стоите здесь и мерзнете, дожидаясь автобуса.
• Да обстоятельства такие были.…  Да и любовь была…
• Спроси, спроси, на кого она итальянца променяла?- теребит меня Мауро.- На еврея?
• Да не в этом в общем-то дело. Времена такие были — опасные. Это было еще при Брежневе… Могли бы навсегда закрыть!
• А вы встречать кого-то едете?- спрашивает Мауро.
• Не совсем…  Ну в общем, мне надо…
Потом она начинает рассуждать о том, что женщине нужно сильное мужское плечо, на что Мауро говорит “ конечно”, и жалуeтся, что с мужчинами настоящими сегодня — просто беда…  Видно, у нее в жизни не все гладко.
Подходит таксист-частник и, слыша наш разговор, спрашивает:
• Итальянцы? Мафиозники?  А чего стоите? Автобусов уже не будет…
• Нет?- удивляется женщина.- Ну тогда я, наверно, не поеду…
• Предлагаю недорогую и удобную услугу,- говорит шофер,- такси. Доставим мигом!
• У нас сегодня по плану — диверсия в общественном транспорте,- отшучиваюсь я.- Так что извините, не можем…
• Ну стойте-стойте!- говорит таксист и уходит.      
• А вы — на 551 поезжайте,- советует женщина.- Остановка на той стороне.
• Дай ей мой телефон,- говорит Мауро и отрывает кусок от пачки сигарет.
Женщина ищет в сумке ручку.
• И ее узнай!
• Да вы что! У меня дома родни — полно!  Если иностранец позвонит…
Она записывает номер и неожиданно спрашивает у меня :
• А вы не знаете, где можно достать подслушивающее устройство?
Я в растерянности начинаю ей объяснять, что подслушивающие устройства бывают разные. Все, мол, зависит от цели.
• Ну в общем это не проблема?
• Наверно, нет…,- говорю я. И чтобы закрыть эту тему спрашиваю:-  А как вас зовут?
• Лариса.
• Всего доброго.
Мы идем к остановке 551.
• По-моему, она — двинутая,- говорю я ,- подслушивающие устройства просила…
• Двинутая-то — нет! Но видно у нее проблемы: за пять минут всю свою жизнь рассказала.
• Или же это судьба: помнишь того кретина из Милана, который тоже просил достать ему подслушивающие устройства КГБ?
• Короче, баба забыла пароль: “ Меня послал Миланец”.

Садимся в автобус. Холод — собачий. Мы явно опаздываем. Мауро скукоживается на сиденье. Автобус все не отправляется. По проходу идет кондукторша, продает билеты. Она останавливается около развалившегося на сиденье мужика и молча смотрит на него в упор. “По проездному можно?”- спрашивает мужик. “Нет,- говорит кондукторша, продолжая пристально рассматривать его.- Сколько вас?”Мужик опасливо озирается и неуверенно произносит:”Я — один…”
Сначала заезжаем в “Шереметьево -1”. Водитель открывает двери   и ждет, чтобы набралось побольше пассажиров. Стоим минут десять. Холодрыга в салоне — невыносимая. Народ ропщет себе под нос:”Ну что же это такое! Когда мы наконец поедем…” Мауро резко встает и из хвоста автобуса направляется к водительской кабине. Шофер, сидя в тепле, наслаждается сигареткой.
• Ну чего — едем ?- орет  Мауро на диалекте и стучит по стеклу. Дверь кабины открывается и водитель, вероятно, уловив суть сказанного по интонации, выдавливает из себя: — Сейчас…  Автобус трогается. Пассажиры с восхищением смотрят на Мауро и одобрительно кивают. Если бы не наша национальная сдержанность, они бы взорвались в аплодисментах.
•   Этот автобус — как ваша страна ,- говорит Мауро, садясь на свое место. – Вы, русские, не грызетесь, вы либо обнимаетесь, либо убиваете друг друга.
• Для того, чтобы научиться грызться ,  сколько нужно переубивать ?! Кому как не тебе, итальянцу, знать это… Вы три тысячи лет полоскали свой полуостров в крови… Такова цена цивилизации… Цивилизация – это отлакированная запекшаяся кровь… У нас все еще впереди. В  1861 году, когда Италия стала достаточно цивилизованной, чтобы объединиться в государство, у нас только отменили крепостное право…
• Да, похоже, это у вас в крови...
“ Весь московский народ ,-писал в XVIII веке в своем дневнике  секретарь Императорского посольства в Московии, немец Иохан Георг Корб,- более подвержен рабству, чем пользуется свободой; все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства.
Иоанн Барклай в своей картине умственных качеств Русского народа, о нравах Москвитян пишет весьма пространно: “ Этот народ, говорит он, созданный для рабства, ненавидит даже тени  вольности; народ этот кроток, когда находится под гнетом, и самое рабское состояние вовсе ему не противно, напротив, охотно сознается в том, что они Государевы холопы”.
Примерно так же оценивал русских в XVII веке в своей записке префекту Пропаганды, кардиналу Антонио Барберини Юрий Крижанич: “ Почти все медленны на гнев, а также горды в бедности, коей тяжким спутником является у них рабство”.         

В “ Информации” нам сообщают, что самолет прилетит в половине третьего. Шатаемся по аэропорту. Заходим в бар. Пьем чай. Согреваемся.
• Знаешь, — говорю я, — после часа автобусы не ходят. Если у девок не будет места в  машине, как будем добираться?
• Как-как! — возмущается Мауро .- Убежим от таксиста!- Но, немного поразмыслив, меняет план:-  Нет, просто скажем ему: приезжай завтра…
Рядом с нами останавливаются два мужика. Один из них держит на поводках двух выхоленных, радующих глаз ирландских волкодавов.
— Серж,- обращается он к своему спутнику, сохраняя в своем грамматически безукоризненном русском английский акцент, — мы вернемся через месяц. Ребятам понравилось. Правда?- Он оглаживает псов.-  Ваша страна хороша местами для качественного выгуливания собак, сырьем и бабами.
— Такой  она  и должна  оставаться...
Мауро косится на огромный самовар, который, сияя в полумраке бара своим многоведерным пузом, составляет  нелепую пару со стоящей рядом с ним современного дизайна кофеваркой :
— Черт возьми, я даже еще одну чашку чая не могу себе позволить!
• Да, кстати, совсем забыл ,-говорю я,- подруга моей жены  за два дня не продала на рынке ни одной нашей вещи …
• Знаешь, почему? У людей нет денег!
• Ошибаешься! Своих-то кофт по сто долларов она штук пять сбагрила.
• По сто долларов?- переспрашивает Мауро.- Ну тогда на ней можно жениться!
Прилетает первый рейс из Римини. На всякий случай протискиваемся в толпу встречающих: в агентстве нам сказали, что “9282”  перенесен на сегодняшний день из-за того, что многие самолеты были задействованы на ликвидации последствий иркутской трагедии, так что в Римини, при двух рейсах на Москву, вполне могли рассадить пассажиров не согласно купленным билетам. Шопники катят телеги по узкому коридору в толпе встречающих и, минуя его, кучкуются в зале прилета. На полу -  мешки, сумки, пакеты…
• Смотри-смотри: “ Галотти”! — Мауро показывает на глянцевый пакет с эмблемой известной “кожаной” фирмы, который держит в руках пожилая женщина. — Спроси у нее, где покупала: в магазине или на фабрике? — Но тут же сам устремляется к женщине и, коверкая “великий и могучий”, пытается удовлетворить свое любопытство.
Женщина говорит, что была на фабрике.
• Эмполи! — Мауро восторженно выкрикивает название городка, в котором находится “Галотти”.- Я — знать: хороший фирма!
• Но я бы не сказала, что выбор моделей богатый,- заявляет шопница, подтверждая, что сегодня в России моде уделяют куда большее внимание, чем в создающих ее Италии и Франции.
• Ты понял?!- негодует Мауро. — На лучшей  в мире фирме — небогатый выбор! Ну вы даете!
• Ничего удивительного, — говорю я, — когда сбрасывают униформу, всегда становятся не в меру разборчивыми…
• Спроси, спроси ,- тут же подначивает меня Мауро ,- с кем они работают? Не с Джино, случайно?
• О, Джино мы хорошо знаем, — говорит шопница. — Но я с ним уже не работаю. Он, конечно, разбирается в этом деле, но очень уж нервный… Как начнет орать на всех! Потом, правда, отходит. И… ни одной красивой девочки не пропустит…
• Знаю-знаю.- Итальянец   качает головой .
Cнова слоняемся по залу.   Неожиданно Мауро говорит: ” Слушай, нужно здесь распространять визитки нашего  агенства.  В самолетах, я видел, суют. А в аэропорте этого никто не делает. Должно сработать”.
Объявляют прибытие нашего рейса.  Выходят пассажиры. Мауро разглядывает, что тащат  прибывшие, и опять его внимание привлекает глянцевый пакет, на этот раз с надписью “ Мариелла Бурани”. Он подскакивает к девушке, которая несет его, и тыча в него пальцем, радостно спрашивает: “ Реджо Эмилия ?”  “ Да, в Реджо Эмилии покупала,”- отвечает девушка.  На лице Мауро — довольная улыбка, и он бьет себя в грудь:” Мой город!”
• Эй, поосторожней, поосторожней !  – гордо вышагивая  в коридоре встречающих, покрикивает на носильщика, катящего уставленную коробками телегу, толстая девица в черном пуховике. –  Савок проклятый! Все через жопу!
     Девица проходит мимо нас, и, взглянув на нее со спины, можно вполне определенно сказать, что увидев безудержную тягу русских к моде,  изготовители модной продукции, словно желая передохнуть  в творческой конкуренции, а заодно и посмеяться, в  некоторых случаях ориентируются  исключительно на Россию:  вряд ли бы кто-нибудь  в Италии надел куртку, в которой  шествует толстушка, учитывая, что на уровне задницы на ней ядовито-желтыми буквами крупно написано «FENDI», что итальянцами  может быть интерпретировано не только как название  известной фирмы, но и как приказ или просьба: расколи! Наши, конечно же, выходят последними. И после “здравствуйте” на нас обрушивается шквал недовольства: Даниеле, которого Мауро попросил поработать в Римини вместо него, появился всего пару раз, при этом постоянно подчеркивал, что он художник-дизайнер по обуви и, сопровождая клиенток,  лишь оказывает услугу своему знакомому.  Девушек же возил по складам и фабрикам, дружок Даниеле, некий Антонио, ни черта не смыслящий в шопинге, которому подолгу приходилось объяснять, куда ехать и что делать.
• Коробками для товара не обеспечили,- говорит одна из клиенток.
• Скотчевать пришлось на таможне!- возмущенно вторит ей другая.
Мауро, желая показать, что он в ужасе от случившегося, закатывает глаза так, что видны только белки. Воспользовавшись секундной паузой, я ввинчиваю вопрос о возможном интересе к нашим тряпкам, но клиентки пропускают его мимо ушей и наперебой продолжают:
• Попросили Даниеле, как человека, свозить нас в Болонью. А он: “Не могу! Занят сегодня: должен на компьютере разработать новую модель туфель”.
• Заходим днем на рынок, а он там: стоит за прилавком — башмаками торгует!    И потом:  почему нас заставили платить за оформление фактур?  600 долларов!
• А сколько было фактур, -пытаюсь я хоть как -то сдержать их гнев.
• 14.
• Ну все правильно: почти 43 доллара за каждую фактуру.
• Но раньше мы никогда не платили! Вы же и так поимели на нас свои проценты…
• Этот долба.б Даниеле,- скороговорит  мне Мауро,- наверняка не заложил эти деньги в стоимость товара…
• В общем, вы должны нам вернуть эту сумму,- продолжают шопницы,- если наши мужья узнают, а получать карго в Москву приедут они, в Италию нас больше не отпустят…
• Утро вечера мудренее ,- говорю я ,- разберемся. А сейчас уже поздно. Пора спать.
• Но мы хотели сразу же уехать домой,- не унимаются клиентки.
• Сейчас  мы ничего решить не можем!
• Что ж останемся до вечера в Москве. Мы позвоним. До свидания.
Встречающий их мужчина подхватывает их вещи и они направляются к машине.  Становится ясно, что нам из аэропорта  придется выбираться самовывозом.
— Так лучше,- говорит Мауро.- Чего напрашиваться?!  Подумали бы еще, что у нас вообще нет денег!”
• А у нас их действительно нет. Осталось тысяч двадцать. Как же мы поедем?
• Черт возьми !- беснуется Мауро.- Остановим кого-нибудь и … поедем. Только предупредим…, что у нас нет денег… Мир не без добрых людей!
Выходим на дорогу, ведущую к Ленинградскому шоссе: чем дальше от аэропорта, тем больше шансов повстречать доброго человека.
• Слушай, а зачем мы вообще сюда приезжали?- удивленно говорит Мауро, словно прорубая окно в бытие.- Проторчали здесь несколько часов…
• Знаешь, я и сам не могу этого понять. Поехали вроде бы для того, чтоб шмотки сбагрить, а получилось -  узнать о новом долге…
• Нет худа без добра !- подпрыгивая, чтобы согреться, оптимистичничает итальянец.- Слава Богу, что у нас часть этого тряпья сперли! Хоть чего-то за ущерб  возместили…  А так бы ни хера не получили!
Останавливаемся напротив заправки. Он размахивает руками и орет:
• Давай-давай, тоже лови! Или — что, стесняешься ?
Подъезжает машина. Мауро открывает дверь и, отходя в сторону, подталкивает меня вперед: “ Договаривайся!”
  Никто не везет. На вопрос “сколько?”я начинаю “ но у нас, к сожалению…” — и мне сразу же говорят: “Извини, брат, не по пути…”Или же:”Опаздываю…”
Вдалеке появляется микроавтобус. “Во! Это наш! — Мауро трясет рукой.- Останавливай!”
• Куда?- басит розовощекий мордоворот с сытыми глазами.
• Да хоть до “Речного”…
• Скоко?
• Вот с деньгами у нас туговато…
• Не повезу!- откровенно рокочет эта “помесь Иванушки-Дурачка со Шварцнегером”. Я смотрю на его безучастную рожу и вспоминаю прочитанное об одном из его кумиров:” Сильвестр Сталлоне не раз обращался к своему соседу- Джанни Версаче- с просьбой  хоть немного окультурить его неотесанность…”
Микроавтобус объезжает заправку и удаляется к аэропорту.
• Думаешь, самый умный?!- орет ему вслед Мауро и, вытащив из-под куртки шарф, как платок надевает его себе на голову. — Теперь я здесь хоть до утра простою! На! — Он ударяет правой ладонью по левому плечу и, в отличие от  американцев,  потрясающих в подобных случаях  оттопыренным средним пальцем, по-среднеземноморски,  живописно, выкидывает вверх всю левую руку.
Я предлагаю дойти до Ленинградского шоссе:
• Там проще будет поймать. Всего-то километра полтора!
• Сдурел! Здесь все пять будут! Я уж лучше заночую в аэропорте…
Но мы все же продвигаемся в сторону шоссе. Микроавтобус мордоворота еще делает пару охотничьих выездов, рыща фарами по дороге. Останавливается “Волга”.
• До Ленинградки не подкинете?
• Садитесь!
• А то у меня итальянец совсем окочурился…
• А вам вообще-то — куда?
• Да хоть до “Речного”…
• Я — на “Планерную”. Подвезу вас до кольца…
• Только у нас с деньгами — беда: тысяч двадцать… У него вон, -киваю я на заднее сиденье ,- бумажник сперли...- Мне кажется, таким враньем можно оправдать позорную пустоту карманов!
• Давай, давай !- оживает Мауро, потирая руки. — Подпихни его куда-нибудь поближе к дому!
• Сейчас никто не повезет,- говорит шофер. — Да замерзай! Всем на все наплевать!
• Это точно! Я это на собственной шкуре испытал…- Мы въезжаем
на мост.- Как раз вот здесь! Три года тому назад мы влепились на машине в торец этого  блока .- Я показываю на  черно-белое бетонное заграждение моста, висящего над Ленинградским шоссе.
Тогда вместе с Большим Чеченом и Мауро я вернулся из Италии. Мауро задержали на пограничном контроле: у него не было российской визы. Он надеялся получить ее в  “Шереметьево. ”Но пограничники разочаровали его: ”Этот вопрос  нужно решать в консульском управлении МИДа.” Итальянец был препровожден в транзитный зал. У чеченца была  какая-то встреча в аэропорте, а я поспешил в Москву — хлопотать за друга.
“Альфа-Ромео”  неслась к Ленинградке. За рулем — мой родственник, на заднем сиденье его друг. Болтаем, курим…  Неожиданно  впереди скопище машин и знаки “Ремонтные работы”. Торможение…   Влетаем на мост … На спидометре — 80 км|час. “ Пи.дец! ”- произношу я — и следует мощнейший удар.  Открываю глаза. Стекла залиты кровью. Мой родственник стонет. Пытаюсь открыть дверь — заклинило…  Царапаю стекло и вижу, как мимо медленно проезжают машины. За кровавыми размывами в лучах вечернего солнца -   лица… Мужские… Женские… Озабоченные… Серьезные… Улыбающиеся… Много лиц… Никто не останавливается… Проезжают мимо… Хочу заорать им, но не могу: голос теряется где-то в груди… Вдруг — откуда-то издалека с кавказским акцентом: “ Ну как вы — живы?” Дверь с моей стороны открыта. Рядом  стоит блестящая “БМВ”. “ Давайте!” Я смотрю на “БМВ” и говорю: “ Да мы вам кровью всю машину уделаем…” “Охуел, брат! Поехали в больницу!” Ребята оказались азербайджанцами.
• Мне тогда показалось, что мусульмане не только, как  однажды сказал их муфтий, «ближе» к православным, нежели к католикам, но что  им православный ближе, чем самим православным.
• Не думайте, что это от особого человеколюбия,- говорит шофер.- Для восточных людей такие ситуации – норма. Они привыкли к риску…
• Как бы то ни было,  а в “ Боткинской” зашивал меня  грузин… Вот я и вернулся домой, в Россию !
• Ну мне — направо ,- говорит шофер.
• Вот- возьмите…- Я протягиваю ему деньги.
• Да оставьте себе — пригодятся…
• Спасибо…               
Мы стоим около ночного киоска не далеко от кольцевой дороги. Скрюченный от холода, с шарфом на голове, Мауро напоминает французского гвардейца с картины “ Отступление Наполеона через Березину”. Придерживая одной рукой шарф, другой — он пытается остановить машину.
• Да кто ж так ловит! -орет ему от киоска пьяный бомж .-Ты чего! Не так надо!- Он подходит к Мауро: — Сними ты эту ху.ню с головы !- Мауро улыбается.
• Не понимаешь что ль?! Как не русский! — Бомж искренне возмущен бестолковостью Мауро.- С такой по.бенью на голове тебя боятся! На возьми мою шапку, еб твою! Если замерз… — И бомж сует ему замусоленного бесформенного “ кролика”.
• Спасибо…,-зевая, отказывается Мауро.
• Ну хер с тобой!- продолжает благоволить бомж.- Я сам тогда тебе машину поймаю. — И он начинает размахивать руками.
Мы отходим в сторону. От киоска отделяется внушительных размеров фигура. Судя по всему, это коллега неуемного филантропа.
• Мужик,- обращается он к Мауро,- есть пара хороших башмаков… Не надо? А то за бутылку отдам… Новые!
Мауро ничего не понимает, но на всякий случай отказывается, качая головой.
Останавливается такси.
• За двадцатку до “Водного” довезешь?- без обиняков спрашиваю я.-Больше нет!
• Залезайте!
• Дай ему поменьше,- рекомендует Мауро, развалившись на заднем сиденье.- Мне завтра на метро за деньгами в Крылатское ехать. Скажи ему: “Парень, ну имей совесть…”
• Прекращай чушь нести! Я найду тебе на метро… А, впрочем, почему бы твоей дебиторше самой к тебе не приехать?
• Ей надо с внуком сидеть. Оставить не с кем. Это у нас, в Италии, можно  попросить соседей присмотреть за ребенком, без ущерба. А у вас оставишь кого-нибудь, придешь и шкафа не досчитаешься. Сопрут да еще божиться будут, что съел ребенок. Возражай потом сколько влезет: “ Как же так? Раньше никогда не ел!”, ответ будет один: “ А на этот раз схавал!”.  Так что поеду сам.    
Мы подъезжаем к дому.
• А вы в валюте случайно не разбираетесь?- спрашивает таксист.
• А что?
• Да вот дали мне…- Он зажигает в салоне свет и, порывшись в боковом кармане куртки, достает купюру.
Это 100 крузейрос. Я рассматриваю банкноту и замечаю, что в слове “BRASIL” не хватает буквы “B”.
• Да я уже видел,- грустно говорит шофер,- стерто. Мне сказали, что они как немецкие марки. Но наверно обманули…
• Не могу сказать…  С бразильскими деньгами никогда не сталкивался…
• Не,- ничтоже сумняшеся  заявляет Мауро,- деньги новые: раньше у них нулей много было, а это просто сотня…
• Нет, все равно обманули,- сокрушается таксист.
• Почему ты так думаешь?
• Да парень, который мне ее дал, убежал. Сказал: “Щас за девчонкой схожу” ,- и не вернулся.
• На, возьми вот эти!- Я протягиваю ему двадцать тысяч рублей. — С ними все ясно и просто. Спасибо.
Мы идем к подъезду. Пройдя метров пятьдесят, я оборачиваюсь.Такси стоит на месте. В салоне  по-прежнему горит свет. Шофер крутит перед
глазами крузейрос.  Крупными хлопьями падает снег.


© Copyright: Андрей Мудров-Селюнин, 22 ноября 2019

Регистрационный номер № 000280236

Поделиться с друзьями:

Предыдущее произведение в разделе:
Следующее произведение в разделе:
Рейтинг: 0 Голосов: 0
Комментарии (0)
Добавить комментарий

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий